![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
про героиновую лошадь
Ну что? Я был в пучинах. В самой практически гуще жизни.
Я нашел дырку в матрице - и провалился в нее.
У меня нелады с окружающей действительностью, вот что я вам скажу.
Понял я это вчера. Началось с того, что банкомат у работы не дал мне денег.
Предчувствуя проблемы и роняя клочья пены с впалых боков, я бешеным галопом сделал два квартала на север до следующего - результат тот же. Карта заблокирована, в карманах свистит бесприютный восточный ветер.
Тогда я позвонил в колл-центр.
- У вас - сказала мне далекая девушка Кристина - карта заблокирована. Нет, я не могу сказать почему. Наверное, так было нужно. Обратитесь в отделение банка.
Как выяснилось позже, девушка Кристина оказалась совсем недалекой - как и большинство ее сотрудниц. Видно, тут какой-то умысел. Но пока - вместо банка я пошел на работу.
Ну то есть конечно начиналось все не так.
Я ненавижу пластиковые карты и магнитные пропуска, чипы, коды, пароли и прочую техническую дребедень. По мне, деньги должны лежать в кармане теплым комком - и, отметим, никогда не кончаться настолько, чтобы нельзя было отыскать среди табачных крошек и негорящих зажигалок хотя бы пары купюр сносного достоинства. А еще я как проснулся - так сразу понял, что мама роди меня обратно. В зеркале ванной отражалось злое нервное уебище с красным студнем глаз под черными веками - как будто всю ночь какие-то добрые люди пилили ему зубы стертым напильником, а оно, добродушный гигант, все давило их в пальцах, как пельменное тесто, превращая в кровавое месиво - но добрых людей всегда больше, и наконец оно устало. И тогда они спилили ему зубы напильником и налили красный студень под веки.
И мне стало его так жалко, что я зачем-то побрил его - и все-таки выгнал на работу.
Ну, потом понятно.
Но помню смутно. Знаю только, что мы ходили в банк.
Эскалатор метро, словно взявшись добавить глубины моему падению, вычерпывал из наклонного ствола шахты человеческую руду. Переход под Пушкой, который тогда взорвали, был наполнен массами, и концы черных крыльев моего гнева постоянно задевали каких-то людей.
Какой-то кишкой мы вышли в отделение банка - помню только, что там тоже были люди. Я подумал - сейчас я их развлеку, и стал развлекать - и мне помогали те, что были со мной. Кажется, я не матерился. Но когда замдиректора сказала, что помочь не сможет, потому что я без паспорта, а карточка моя ее не интересует, я сказал:
- Кушать нечего. Дайте денег. Давайте я у вас переночую.
Добавить про одолжите зубную щетку и еще какую-нибудь глупость не успел - вдруг такая волна отчаяния накатила, что выбила меня мимо банкоматов на улицу. В кармане я сжимал горсть денег, которую дали мне друзья, чтобы я не умер. Пока руки стискивали полупрозрачную синеву купюр, верить в реальность было как-то проще.
Это было в четверг.
А в пятницу - я поехал в банк с паспортом.
В кармане у меня лежал нож.
Я наверное опять сделал что-то неправильно - сначала я час простоял в пробке, потом вышел из машины и решил смешаться с толпой. Почему-то смешиваться получалось плохо, как если бы кто слил оливковое масло с компотом из сухофруктов. В итоге образовавшаяся суспензия заполнила вагон метро и немедленно расслоилась.
Мама! Я клянусь тебе клятвой черной, как ночь в Африке, когда неясные звуки и пугающие вопли приходят из джунглей постоять у границы освещенного костром круга и подышать в затылок путешественнику, чтобы ранняя седина пробила смоль его кудрей. Я клянусь тебе клятвой белой, как снега Швейцарии, где у меня никогда не будет счета, хотя гномам этой страны я доверил бы своё geld. Мама! Я никогда, ты слышишь - никогда, мама! - не буду по своей воле ездить в метро под новый год.
Люди... Они оказались неидеальны. Как если бы кто-то взял бы зеленый и голубой и белый местами шарик нашей планеты в прозрачной бесконечности мира и рассмотрел бы его подробно, и увидел бы вдруг меня в предрассветный час, когда будильник поет мне свою нечеловечески веселую песню - он в ужасе отбросил бы Землю нашу во тьму, и малой звездочкой обернулось бы само Солнце, исчезая в чернеющем небе. О, если бы дано мне было отбросить так же то, что я видел под землей!
Конечно, не стоило...
Не стоило считать прыщи.
Но, как я уже говорил - войдя, я расслоился, отделив себя от толпы, как масло отделяет воду. А потом я стал углублять созерцание, поверяя его алгеброю. Если честно - сначала мне просто хотелось высчитать среднее количество прыщей в расчете на одного испорченного квартирным вопросом москвича, но оказалось, что с москвичками интереснее. В поезде со мной ехало около тысячи человек - и из них только три сотни москвичек везли в счастливое завтра около тысячи дюжин прыщей. А по той же ветке ехало еще десятка два поездов, если считать в оба конца - и окидывая их мысленным взором, я понимал, что мне с человечеством не по пути. Ни от Алтуфьево до Пражской, как пелось в песне, ни от Пражской до Алтуфьево, что однохуйственно, но с обратным знаком. Не по пути. Прыщ - это все-таки даже не грудь.
А она вошла на станции - я бы написал, на какой, но всем известно, что станций между где сел и где нужно выйти на самом деле нет, и машинист останавливает поезд у иллюзорных перронов только для еботни. А она вошла. И я вздрогнул. Не как боевой конь при звуках трубы, конечно - но вздрогнул.
У нее была такая шея - вот как горячим утюгом с утра съездить себе по пальцам - и тут же уронить на ногу. Такая шея.
Я пару станций молча потел, какая шея, а. А потом я стал смотреть вокруг. В окрестности шеи.
У нее причудливой формы уши. В принципе, шея и уши - уже достаточно, чтобы ее узнать. У нее за ушами нежное, что хочется поторогать кончиком большого пальца, подушечкой. У нее рост, как у буденновской лошади, которую легко отличить: если вы не уверены, годзилла ли это - то это точно буденновская лошадь.
И на голове у нее стрижка завзятой героинщицы, такое "я хуй его знает, как это вышло, но я стриглась сама. Я думала, что это зеркало, но кажется, это была картинка в журнале...", схваченное зубастой заколкой за темя.
Я смотрел в ее лицо - оно было так же несмешиваемо с толпой, как масло виноградных косточек моего сердца с водянистой мутью глаз банковских работников. Она была в себе. Она даже не посмотрела на меня, длинная сука.
И тогда я вышел на Пушке и отдал себя механической ленте транспортера. Я ехал и смотрел ввысь, и думал уже только: "Наша судьба - труба, наша судьба - труба", и плакал молча.
Девушку в банке на этот раз звали Марина. Марина выслушала мои жалобы и почесала задумчиво веснушчатую щеку. Потом она посмотрела на монитор, и лицо ее вытянулось - видимо, против номера моей карты было написано все, что я говорил сотрудникам данного кредитно-финансового учреждения за последние двое суток. Уважительно цокнув языком, она сказала:
- Ага.
Я молча покивал.
Она сказала:
- Впервые вижу.
А я сказал - да, я финансировал терроризм, мне сказали ваши коллеги.
Она подобралась и посмотрела на меня строго:
- Не финансировали, а пытались, но операция прервана автоматической системой мониторинга оборота денежных средств... - тут я уснул, и проснулся на фразе - ...Это делается для вашей безопасности.
Я кивнул и сказал:
- Пообедайте со мной!
А она сделала строгое лицо и сказала:
- Не могу.
А я сказал:
- Блядь.
И потом еще сказал:
- Извините. Это я не о вас, это крик души.
И потом еще сказал:
- Я так надеялся, что вы согласитесь и покормите меня. Вы же видите - я умираю без денег и секса, а где мне взять секса без денег? Этот город - жестокое место.
Она покивала, сука, а потом сказала:
- Да вы сейчас получите свои деньги. Вот вам временная карта - и протянула мне странный кусочек пластика без номера и имени, и на листке написала сумму на счете.
- Ха, да я богат! - сказал я, окинув ее презрительным взором: - Ненавижу поролоновые вставки в белье, вот что.
И вышел.
Улицы были забиты машинами. Я придавил в кармане кнопку брелка от сигнализации, но реальность еще не наладилась - ни одна из приткнутых к бордюру ржавых помоек не признала меня своим. И тогда я понял, что моя стоит на Пражской, и мне снова в метро.
Эскалаторы по-прежнему вычерпывали из шахтных стволов человеческую руду. Куском пустой породы каждый стоял на своей ступеньке, чтобы я мог рассмотреть и увидеть - острый алмазный блеск, желто-синий перелив колчедана, золотой высверк обманки, тысячу дюжин прыщей.
Тысячу тысяч дюжин выключенных, повернутых в себя глаз.
И я загадал - если мне снова попадется по дороге эта героиновая лошадь, эта высокомерная клоками стриженая дура двухметрового роста, я переступлю через себя, подойду к ней и скажу, задрав голову:
- Эй, крошка! Это ёбаный жестокий город очень жесток, этот мир говно. Пойдем, я куплю тебе черного и трахну тебя, чтобы ты не думала о людях плохо.
Но конечно, никого я не встретил.
Я нашел дырку в матрице - и провалился в нее.
У меня нелады с окружающей действительностью, вот что я вам скажу.
Понял я это вчера. Началось с того, что банкомат у работы не дал мне денег.
Предчувствуя проблемы и роняя клочья пены с впалых боков, я бешеным галопом сделал два квартала на север до следующего - результат тот же. Карта заблокирована, в карманах свистит бесприютный восточный ветер.
Тогда я позвонил в колл-центр.
- У вас - сказала мне далекая девушка Кристина - карта заблокирована. Нет, я не могу сказать почему. Наверное, так было нужно. Обратитесь в отделение банка.
Как выяснилось позже, девушка Кристина оказалась совсем недалекой - как и большинство ее сотрудниц. Видно, тут какой-то умысел. Но пока - вместо банка я пошел на работу.
Ну то есть конечно начиналось все не так.
Я ненавижу пластиковые карты и магнитные пропуска, чипы, коды, пароли и прочую техническую дребедень. По мне, деньги должны лежать в кармане теплым комком - и, отметим, никогда не кончаться настолько, чтобы нельзя было отыскать среди табачных крошек и негорящих зажигалок хотя бы пары купюр сносного достоинства. А еще я как проснулся - так сразу понял, что мама роди меня обратно. В зеркале ванной отражалось злое нервное уебище с красным студнем глаз под черными веками - как будто всю ночь какие-то добрые люди пилили ему зубы стертым напильником, а оно, добродушный гигант, все давило их в пальцах, как пельменное тесто, превращая в кровавое месиво - но добрых людей всегда больше, и наконец оно устало. И тогда они спилили ему зубы напильником и налили красный студень под веки.
И мне стало его так жалко, что я зачем-то побрил его - и все-таки выгнал на работу.
Ну, потом понятно.
Но помню смутно. Знаю только, что мы ходили в банк.
Эскалатор метро, словно взявшись добавить глубины моему падению, вычерпывал из наклонного ствола шахты человеческую руду. Переход под Пушкой, который тогда взорвали, был наполнен массами, и концы черных крыльев моего гнева постоянно задевали каких-то людей.
Какой-то кишкой мы вышли в отделение банка - помню только, что там тоже были люди. Я подумал - сейчас я их развлеку, и стал развлекать - и мне помогали те, что были со мной. Кажется, я не матерился. Но когда замдиректора сказала, что помочь не сможет, потому что я без паспорта, а карточка моя ее не интересует, я сказал:
- Кушать нечего. Дайте денег. Давайте я у вас переночую.
Добавить про одолжите зубную щетку и еще какую-нибудь глупость не успел - вдруг такая волна отчаяния накатила, что выбила меня мимо банкоматов на улицу. В кармане я сжимал горсть денег, которую дали мне друзья, чтобы я не умер. Пока руки стискивали полупрозрачную синеву купюр, верить в реальность было как-то проще.
Это было в четверг.
А в пятницу - я поехал в банк с паспортом.
В кармане у меня лежал нож.
Я наверное опять сделал что-то неправильно - сначала я час простоял в пробке, потом вышел из машины и решил смешаться с толпой. Почему-то смешиваться получалось плохо, как если бы кто слил оливковое масло с компотом из сухофруктов. В итоге образовавшаяся суспензия заполнила вагон метро и немедленно расслоилась.
Мама! Я клянусь тебе клятвой черной, как ночь в Африке, когда неясные звуки и пугающие вопли приходят из джунглей постоять у границы освещенного костром круга и подышать в затылок путешественнику, чтобы ранняя седина пробила смоль его кудрей. Я клянусь тебе клятвой белой, как снега Швейцарии, где у меня никогда не будет счета, хотя гномам этой страны я доверил бы своё geld. Мама! Я никогда, ты слышишь - никогда, мама! - не буду по своей воле ездить в метро под новый год.
Люди... Они оказались неидеальны. Как если бы кто-то взял бы зеленый и голубой и белый местами шарик нашей планеты в прозрачной бесконечности мира и рассмотрел бы его подробно, и увидел бы вдруг меня в предрассветный час, когда будильник поет мне свою нечеловечески веселую песню - он в ужасе отбросил бы Землю нашу во тьму, и малой звездочкой обернулось бы само Солнце, исчезая в чернеющем небе. О, если бы дано мне было отбросить так же то, что я видел под землей!
Конечно, не стоило...
Не стоило считать прыщи.
Но, как я уже говорил - войдя, я расслоился, отделив себя от толпы, как масло отделяет воду. А потом я стал углублять созерцание, поверяя его алгеброю. Если честно - сначала мне просто хотелось высчитать среднее количество прыщей в расчете на одного испорченного квартирным вопросом москвича, но оказалось, что с москвичками интереснее. В поезде со мной ехало около тысячи человек - и из них только три сотни москвичек везли в счастливое завтра около тысячи дюжин прыщей. А по той же ветке ехало еще десятка два поездов, если считать в оба конца - и окидывая их мысленным взором, я понимал, что мне с человечеством не по пути. Ни от Алтуфьево до Пражской, как пелось в песне, ни от Пражской до Алтуфьево, что однохуйственно, но с обратным знаком. Не по пути. Прыщ - это все-таки даже не грудь.
А она вошла на станции - я бы написал, на какой, но всем известно, что станций между где сел и где нужно выйти на самом деле нет, и машинист останавливает поезд у иллюзорных перронов только для еботни. А она вошла. И я вздрогнул. Не как боевой конь при звуках трубы, конечно - но вздрогнул.
У нее была такая шея - вот как горячим утюгом с утра съездить себе по пальцам - и тут же уронить на ногу. Такая шея.
Я пару станций молча потел, какая шея, а. А потом я стал смотреть вокруг. В окрестности шеи.
У нее причудливой формы уши. В принципе, шея и уши - уже достаточно, чтобы ее узнать. У нее за ушами нежное, что хочется поторогать кончиком большого пальца, подушечкой. У нее рост, как у буденновской лошади, которую легко отличить: если вы не уверены, годзилла ли это - то это точно буденновская лошадь.
И на голове у нее стрижка завзятой героинщицы, такое "я хуй его знает, как это вышло, но я стриглась сама. Я думала, что это зеркало, но кажется, это была картинка в журнале...", схваченное зубастой заколкой за темя.
Я смотрел в ее лицо - оно было так же несмешиваемо с толпой, как масло виноградных косточек моего сердца с водянистой мутью глаз банковских работников. Она была в себе. Она даже не посмотрела на меня, длинная сука.
И тогда я вышел на Пушке и отдал себя механической ленте транспортера. Я ехал и смотрел ввысь, и думал уже только: "Наша судьба - труба, наша судьба - труба", и плакал молча.
Девушку в банке на этот раз звали Марина. Марина выслушала мои жалобы и почесала задумчиво веснушчатую щеку. Потом она посмотрела на монитор, и лицо ее вытянулось - видимо, против номера моей карты было написано все, что я говорил сотрудникам данного кредитно-финансового учреждения за последние двое суток. Уважительно цокнув языком, она сказала:
- Ага.
Я молча покивал.
Она сказала:
- Впервые вижу.
А я сказал - да, я финансировал терроризм, мне сказали ваши коллеги.
Она подобралась и посмотрела на меня строго:
- Не финансировали, а пытались, но операция прервана автоматической системой мониторинга оборота денежных средств... - тут я уснул, и проснулся на фразе - ...Это делается для вашей безопасности.
Я кивнул и сказал:
- Пообедайте со мной!
А она сделала строгое лицо и сказала:
- Не могу.
А я сказал:
- Блядь.
И потом еще сказал:
- Извините. Это я не о вас, это крик души.
И потом еще сказал:
- Я так надеялся, что вы согласитесь и покормите меня. Вы же видите - я умираю без денег и секса, а где мне взять секса без денег? Этот город - жестокое место.
Она покивала, сука, а потом сказала:
- Да вы сейчас получите свои деньги. Вот вам временная карта - и протянула мне странный кусочек пластика без номера и имени, и на листке написала сумму на счете.
- Ха, да я богат! - сказал я, окинув ее презрительным взором: - Ненавижу поролоновые вставки в белье, вот что.
И вышел.
Улицы были забиты машинами. Я придавил в кармане кнопку брелка от сигнализации, но реальность еще не наладилась - ни одна из приткнутых к бордюру ржавых помоек не признала меня своим. И тогда я понял, что моя стоит на Пражской, и мне снова в метро.
Эскалаторы по-прежнему вычерпывали из шахтных стволов человеческую руду. Куском пустой породы каждый стоял на своей ступеньке, чтобы я мог рассмотреть и увидеть - острый алмазный блеск, желто-синий перелив колчедана, золотой высверк обманки, тысячу дюжин прыщей.
Тысячу тысяч дюжин выключенных, повернутых в себя глаз.
И я загадал - если мне снова попадется по дороге эта героиновая лошадь, эта высокомерная клоками стриженая дура двухметрового роста, я переступлю через себя, подойду к ней и скажу, задрав голову:
- Эй, крошка! Это ёбаный жестокий город очень жесток, этот мир говно. Пойдем, я куплю тебе черного и трахну тебя, чтобы ты не думала о людях плохо.
Но конечно, никого я не встретил.
no subject
У меня и буквы кончились после прочтения, видимо, и не нужны уже.
no subject
no subject
no subject
no subject
Когда-то даже любил это состояние абсолютного нуля, Правда, с годами, попав в него, всё тяжелее и тяжелее выкарабкиваться.
no subject
no subject
no subject
все, > ничего не скажу
no subject
no subject
и прошу прощения за критику, если она неуместна, но, как показалось, местами высосанные из пальца сравнения.
no subject
no subject
уже на второе прочтение на так бросается в глаза - может, даже не то что высосаны, но вот соотношение, особенно на отрезке
Почему-то смешиваться получалось плохо, как если бы кто слил оливковое масло с компотом из сухофруктов. В итоге образовавшаяся суспензия заполнила вагон метро и немедленно расслоилась.
Мама! Я клянусь тебе клятвой черной, как ночь в Африке, когда неясные звуки и пугающие вопли приходят из джунглей постоять у границы освещенного костром круга и подышать в затылок путешественнику, чтобы ранняя седина пробила смоль его кудрей. Я клянусь тебе клятвой белой, как снега Швейцарии, где у меня никогда не будет счета, хотя гномам этой страны я доверил бы своё geld.
вменяемый текст составляет одну пятую, и лично мне это крайне затрудняет чтение. может быть, потому, что наркотики, когда ни пытался употреблять, ни разу не подействовали )
no subject
(опальный лит критик)
no subject
Почему опальный?! :)
no subject
no subject
а текст очень шкловский какой-то, или даже бабельский, а то и раннеолешевский. а ты что последнее читал, скажи быстро?
no subject
no subject
кстати, я одна на несколько дней, мелкая у бабушки, о. уже там. выспалась, общительна, не перегружена, вытаскивания на кофе приветствуются.
отдельно ещё отругаю, что в разгар описанных событий не набрал мой номер. "что-нибудь придумали бы".
no subject
Не ругай, меня на работе спасли.
Про остальное записал - скажем, вторник, скажем после джоба?
no subject
no subject
no subject
но вот что я думаю: стоит иногда подвергать тебя таким простеньким бытовым мучениям, неплохо поучается
негатив - твое топливо?
no subject
no subject
Меня вообще пугает эта штука. Человек - он же где лучше ищет, а не где полезнее.
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
Пасиб.
no subject
no subject
Ты зачем усы сбрил?
Такие были куууууудри.
Ай.
Пропащая.
no subject
no subject
Все-таки природа против моды. И это прекрасно.
no subject
Денежки часом не отмываете?(юмор) %)))
no subject
Только соберешься профинансировать терроризм - оппаньки, превед :)
no subject
no subject
Уааау.
А насчет omne animal triste post coitum - полностью согласна. "Счастье составляет свою собственную цель", писал Борхес, и ему (счастью) до творчества и дела нет. К сожалению.
Так что хотелось бы пожелать вам больше переживаний, хороших и разных, - но заткнусь и не буду.
no subject
no subject
Надеюсь, что я хоть раз в жизни вызвла у кого-нибудь в общтранспорте подобные эмоции:) так миленько:)
И вообще стиль этот ваш, фирменный - это сильно:)))
no subject
Вы же не двухметрового роста!
И спасибо :)
no subject
no subject
no subject
no subject