no subject

[yr]

Я повредил главный рабочий палец левой руки. Я повесил на него пакет с едой из супермаркета, кил на пятнадцать весом - и забыл об этом, так и нес чудовищное яйцо обжорства по скользкому льду, пока не донес до дома. Помню, как удивился, какой тяжелый пакет, когда донес, а утром встал - палец, средний, рабочий, которым удобно коммуницировать с участниками дорожного движения через левое водительское окошко, опух и не сгибается.
Со мной такое не первый раз. Все с рубашки началось, году в девяносто четвертом. Я на рынок пришел, одеться, там был тогда одежный отдел. А я внутри, конечно, пижон, меня мама хорошо воспитывала, я не могу покупать говно, вот прямо переступить через себя не могу. И я купил на рынке единственную хорошую плотную такую полотняную рубашку заграничного кроя. С ней было все отлично, вот только она доходила мне до колен. В ней можно было играть офелию в безумном доме, так я был в ней хрупок.
С тех пор мое внутреннее мнение о себе постепенно приближалось к образу, который виден снаружи - последнюю куртку пятьдесят четвертого размера я выкинул лет пять назад. Но кое-где по углам моего мрачного подсознания остались пауки внутреннего величия. Как увижу что неподъемное, например - сдохну, но подниму. Когда дотчу было три, я ходил с ней гулять, повесив на пальцы левой три пакета с едой, а в остальных зажав кошелек, телефон и книжку. Рука опухала так, что пальцев становилось не различить, и я лечил ее у местного аллерголога мазью вишневского и супрастином в таблетках. Мы думали, это такая местная аллергия - или рожистое воспаление. Мазь вишневского помогала проснуться, если утереть нос замотанной в бинты культей.
И вот теперь сижу я, палец опух, смотрю на него и как-то грустно мне. Очень уж долгую я прожил жизнь.