no subject

[yr]

Мое сегодняшнее утро началось с женщины лет тридцати пяти, которая, опасно перегнувшись через хлипкое ограждение, рубила топором водосточную трубу на крыше соседней пятиэтажки. Понаблюдав три минуты за ее сосредоточенной и методичной активностью, я выяснил, что женщина живет на пятом этаже, квартиру ее сегодня залило, потому что снег на крыше тает, а водосточная труба и сток к ней забиты льдом.
Узнал я это из беседы означенной женщины с другой такой же дамой - лет, правда, на десять старше, звать Снежаной Николавной, она служит у нас техником-смотрителем. В то время, как несчастная жилица продолжала взмахи топором, техник-смотритель стояла у ее подъезда, задрав голову. Мотивированный труд производителен - каждые две секунды с крыши падала в снег рядом со Снежаной Николавной глыба льда килограмма на полтора, и каждую ледышку Снежана Николаевна провожала сосредоточенным поворотом головы, как будто вела им учет.
Когда я через полчаса вышел из дома, техник-смотритель так и стояла, задрав голову - поток ледышек не иссякал, но удары топора сместились метров на шесть, дело шло к концу. Я сдержанно сообщил Снежане, что она сука и что на месте жилички я бы не промахнулся. Она отошла на пару метров и снова замерла: с крыши, зашуршав в ветках березы, сорвался кусок льда метра полтора длиной; развалился, не долетев до сугроба внизу.
***
Мой сегодняшний день продолжился явлением коммунального чуда: кортеж московского мэра (помимо жабы на метле, в него входят два мерседеса ГУВД, зайчики из ФСО в трамвайчике и еще какие-то бляди) не смог с наскока проехать по второстепенной и далекой от центра улочке. На ней, вообще-то, две полосы, но этой зимой осталась одна, между вмерзших в лед и снег тачек по обочинам, и встречных в колее вышло больше, чем упырей; улицу не чистили с месяц, упыри застряли и, вероятно, позвонили в управу.
Через час весь личный состав управы драил улочку силами четырех самосвалов, двух маленьких погрузчиков, двух эвакуаторов и несчитанного количества дворников. Пробка, обычно ползущая мимо наших окон, встала и закостенела. Всего посторонних из управы на улице было человек пятьдесят, но работали из них пятеро - водители погрузчиков и самые нелепые дворники. Остальные, разбившись на кучки, наблюдали за мечущимися в ранних сумерках мигалками и окружали мешающие им машины по одной. Собирались вокруг, стояли минут пять, вздыхали и переходили к следующей. Я вспомнил Снежану Николавну.
Когда я выходил с работы за час до полуночи, работа еще кипела - они очистили до асфальта метров тридцать из имеющихся двух километров, перетащили с места на место пяток машин и загрузили два самосвала. Понятно было, что управе были обещаны казни египетские - но жилы рвать никто не хотел. Пошлют ему фото очищенного угла: ясно же, что по крайней мере этот мэр никогда уже на эту улочку не вернется.
***
От созерцания всего этого день мой был горек. Горек еще и потому, что накопленные мной добрые дела, которые я рассчитывал конвертировать когда-нибудь в ответные добрые людские поступки, мне милостиво пообещали простить. Список же "взять и уебать", в который я записываю тех, кто так поступает - на потом - стал так длинен, что свисает концами из-под сюртуков и пальто моих, и многие уже принимают его за неаккуратное исподнее. Больше я в него записывать никого не могу.
***
Я искал утешения в жежешечке, но и корреспонденты мои не радовали меня: нихуя не пишут. И тогда я открыл ленту друзей друзей, чтобы посмотреть - это только у меня такое или вообще наступили последние времена, и помимо того, что не чистят стоки, не убирают улицы, еще и ничего не пишут больше на свете.
Только что я разбудил полквартала криком:
- ШТО ЭТО ЗА УЕБАНОВ ВЫ ЧИТАЕТЕ?!
Квартал, впрочем, уже засыпает: нихуя они не читают, показалось.