задумчивое
Feb. 14th, 2005 02:36 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
yrВысверк невозможно синего неба над головой
Солнце, пробивающее занавески и тополиный пух, медленно плывущий через больничную палату – окно, стены, дверь. Пух никуда не торопится, и спасибо ему на этом: иногда он касается губ. Развлекает. Иногда случайно тронет тыльную сторону руки, тыльную сторону ладони – коснулся, и нет его. Но ощущение жизни – вот оно, есть. Этот медленно плывущий через палату воздух июня - само течение жизни.
Почему когда мне плохо, я все время теперь вспоминаю больницу? Не боль, не тянучку – нет, все это забывается быстро, и только мгновенная нерешительность руки, мгновенный испуганный спазм мышц перед окончательным расслаблением – «ай, делайте, что хотите!» - когда локтевого сгиба касается игла, напоминает, что и в этом смысле ты уже не девочка. Прикуси губу и потерпи, сейчас отпустит. Во-о-от…
Не жизнь, а набор провалов в биографии.
Вот помню, был август, двор, в который надо было проходить сквозь низкую и темную арку, навсегда устоявшийся запах подъезда старого дома в центре города, нелепая кнопка звонка. Горячечное состояние, дрожь в руках, впопыхах написанная записка, и жуткое ощущение в ладони, как будто пристаешь к родной сестре и вдруг осознал это: никакого секса, просто ее грудь в твоей ладони, просто физическое, пустое, вымороченное ощущение. И понимаешь: она хороша, но не для тебя. И паника бегства от этого, от того, чего с перерывами хотел годы – ты увидел ее в 14 и подумал: вот бы она была моей… И только что это чуть не случилось… Да, время сделало ее твоей. Но - сестрой. А влечение умерло. Так бывает. Прости.
И потом – что было потом? Только съемная комната огромной сталинки в Москве, только работа-работа-работа, и невозможно встать утром, и невозможно уснуть вечером, и радио в изголовье: новости, музыка, время. Новости, время, музыка. Музыка, новости, время. И снова морозное утро и не выйти на улицу, а не выйти нельзя…
А дальше? Дальше какой-то кусок следующего лета. Дорога, горы, перевал в тумане. Потом выжженая Тува, солнце, вертолет над перевалом, тайга, рыба, река. Весло в руках, комары и сгоревшая на солнце рожа, и еще смешное: от гнуса придумали мазаться дегтем, только неразведенным – сначала были вонючие полосы на роже, а к вечеру солнце превратило лица в струпья лопнувшей кожи и кровящего мяса. Бронированный катер рыбнадзора, горсть мокрого песка в руках, чтобы оттирать закопченный котел, водочка по вечерам у костра, времени нет…
И снова Москва, работа, работа, нет работы, поиск работы, работа…
Так и тянулось годами. Это все не главное, да, был еще момент, когда страшно-страшно-страшно захотелось жить, как падать во сне, жутко и весело, и еще были – моменты… И рутина между. А подробности живы в памяти, и ладно.
И вот этим летом наконец-то снова захотелось жить. Жи-ы-ыть... Сбросить все, что мешает, улыбаться, только когда весело, материться, когда хочется и не бояться ничего – все равно ты уже знаешь, что край есть.
Край есть, и надо успевать жить.
Так какого хуя ты опять впрягся в эту говновозку?
Солнце, пробивающее занавески и тополиный пух, медленно плывущий через больничную палату – окно, стены, дверь. Пух никуда не торопится, и спасибо ему на этом: иногда он касается губ. Развлекает. Иногда случайно тронет тыльную сторону руки, тыльную сторону ладони – коснулся, и нет его. Но ощущение жизни – вот оно, есть. Этот медленно плывущий через палату воздух июня - само течение жизни.
Почему когда мне плохо, я все время теперь вспоминаю больницу? Не боль, не тянучку – нет, все это забывается быстро, и только мгновенная нерешительность руки, мгновенный испуганный спазм мышц перед окончательным расслаблением – «ай, делайте, что хотите!» - когда локтевого сгиба касается игла, напоминает, что и в этом смысле ты уже не девочка. Прикуси губу и потерпи, сейчас отпустит. Во-о-от…
Не жизнь, а набор провалов в биографии.
Вот помню, был август, двор, в который надо было проходить сквозь низкую и темную арку, навсегда устоявшийся запах подъезда старого дома в центре города, нелепая кнопка звонка. Горячечное состояние, дрожь в руках, впопыхах написанная записка, и жуткое ощущение в ладони, как будто пристаешь к родной сестре и вдруг осознал это: никакого секса, просто ее грудь в твоей ладони, просто физическое, пустое, вымороченное ощущение. И понимаешь: она хороша, но не для тебя. И паника бегства от этого, от того, чего с перерывами хотел годы – ты увидел ее в 14 и подумал: вот бы она была моей… И только что это чуть не случилось… Да, время сделало ее твоей. Но - сестрой. А влечение умерло. Так бывает. Прости.
И потом – что было потом? Только съемная комната огромной сталинки в Москве, только работа-работа-работа, и невозможно встать утром, и невозможно уснуть вечером, и радио в изголовье: новости, музыка, время. Новости, время, музыка. Музыка, новости, время. И снова морозное утро и не выйти на улицу, а не выйти нельзя…
А дальше? Дальше какой-то кусок следующего лета. Дорога, горы, перевал в тумане. Потом выжженая Тува, солнце, вертолет над перевалом, тайга, рыба, река. Весло в руках, комары и сгоревшая на солнце рожа, и еще смешное: от гнуса придумали мазаться дегтем, только неразведенным – сначала были вонючие полосы на роже, а к вечеру солнце превратило лица в струпья лопнувшей кожи и кровящего мяса. Бронированный катер рыбнадзора, горсть мокрого песка в руках, чтобы оттирать закопченный котел, водочка по вечерам у костра, времени нет…
И снова Москва, работа, работа, нет работы, поиск работы, работа…
Так и тянулось годами. Это все не главное, да, был еще момент, когда страшно-страшно-страшно захотелось жить, как падать во сне, жутко и весело, и еще были – моменты… И рутина между. А подробности живы в памяти, и ладно.
И вот этим летом наконец-то снова захотелось жить. Жи-ы-ыть... Сбросить все, что мешает, улыбаться, только когда весело, материться, когда хочется и не бояться ничего – все равно ты уже знаешь, что край есть.
Край есть, и надо успевать жить.
Так какого хуя ты опять впрягся в эту говновозку?