no subject

[yr]

Жизнь взрослого человека, внезапно предоставленного самому себе, исполнена опасностей. Если человек оказывается предоставлен сам себе впервые за полгода и больше суток проводит в полном одиночестве, в окружении хищных птиц, улиток и муравьев на лоне природы, добра не жди.
Особенно если у кого есть родственники, сначала купившие себе половину московской области под редиску, а потом внезапно обнаружившие, что совершенно некому покосить газон.
Стоишь такой, как Лев Толстой, рубаха полощется на ветру, леска свистит, трава летит, и вдруг что это, муравейник? Мелкие земляные муравьи! Ух ты! Оглядываешься воровато - никто не видит? - и снимаешь муравьиную кочку слой за слоем, пока не останется круглое земляное пятно, ни травы, ни муравьев, и леска как назло оборвалась, выключай косилку, разбирай катушку, разглядывай, три предмета в пяти руках и гаечный ключ во рту - как оно устроено, что там.
Что там, что там, кто это ползет по голым ногам, да еще в таком количестве, кто кусается, как сволочь, кого не отдерешь от себя иначе чем с куском собственного мяса, кто это уже и в штанах, и под майкой, да выплюнь ты гаечный ключ. Это маленькие злые земляные муравьи. Они на что-то обиделись.
Или вот бурьян. Выше головы. Валишь его, чтобы свет не застил - то крапива трехметровая, страшная своей манящей безжизненной глубиной, то репьи в руку толщиной, леска рвется все время, меняешь на нож, и с первого же взмаха такой неприятный звук и дрожь в руках, что это, что это. Это кто-то забил в крапиве железную трубу сантиметров десять толщиной. Наверное, чтобы крапива не падала. Выключаешь косилку, а вместо ножа у нее щербатая черная свастика. Там, в крапиве, и похоронил, пока Роскомнадзор не увидал, а то не открестишься же.
Весь, короче, день развлекался. Жизнь взрослого человека, внезапно предоставленного самому себе, прекрасна. К закату решил оставить семью и пожить немного один: оказывается, я многое упускаю. Еще четырнадцать муравейников нашел.
Когда неудержимо захотелось искупаться, внезапно наступила ночь.
А я жил когда-то в этих местах. Ну и вспомнил - тут неподалеку, верстах в тридцати, есть усадьба того самого Льва Толстого, из чьей рубахи я в самую жару муравьев вытряхивал. И там, если ночью приехать, кругом - сосны, сосны, песок, как я люблю, и дорожка лунная по Оке серебрится. Ну и я подумал: решил жить бобылем - живи. Но бобыль должен быть легок на подъем.
Сел да поехал.
Короче, там тьма. Сосны угадываются только. По прибрежным кустам какие-то бабы простоволосые, пьяные, нехорошие, слишком какие-то простые да толстые. А прямо у входа на лунную дорожку лежит тело, пахнет водкой и вздыхает басом.
Ноги намочил, а тут комары меня нашли. И прямо по муравьиным местам. И холодно как-то стало, сыро, того и гляди, вода зеленым замерцает и водяной поманит, скажет: кто за воду не платил, за водоподготовку не платил, кто счетчик пятый год как поставил и не регистрирует в жэке. И тиной так потянуло по-над водой, что плюнул я в Оку эту, проклял семиперстным проклятием все нечерноземье и решил уехать в средиземноморье, там попробовать бобылять.
И вот что интересно: туда ехал - усадьбу Толстого проезжал, была усадьба, хоть и не Толстого, но какая-то была. А обратно поехал - нет ее. Сырость зато не чудилась - в лучах фар тонким таким туманцем себя проявила, и что досадно - как этот туманец между соснами лежит единым полем, нескончаемой простыней - хорошо видно, а ямы на дороге не очень-то. Так засмотришься на мутное это свечение, будто кто молоко в воздухе пролил, и оно опалесцирует и манит тебя вон за ту сосну, и вон за ту, и рельеф повторяет, хочешь-не хочешь, с дороги свалишься. Тут морок и пройдет, если успеешь отвернуть и в нужную сторону.
Заблудился я, короче.
Коттеджные поселки какие-то, без единой живой души, лагеря пионерские, заброшенные на вид, но то тут, то там в лучах фар с недовольными лицами встают из росных трав мятые юноши, некоторые - в сопровождении каких-то прыщавых дылд.
За очередным поворотом перекресток открылся, о пяти лучах. Ворота турбазы, ворота детского лагеря и три дороги. Ползу, гадаю: куда мне. На крупной карте навигатора я вообще по целине еду, и Китеж встает из-за горизонта. На мелкой - какие-то веточки хрупкие вместо дорог, из ниоткуда в никуда, и в пределах экрана ничего обитаемого не видно.
А на перекрестке менты стоят. Сидят, вернее. На корточках. У патрульного форда с люстрой. Все двери настежь, музыка, идиллическая картина "младший личный состав охраняет девственниц от чудовищ". Я - мимо бесшумной совой, выбирая из трех дорог, где асфальт получше, но чую - нехорошо.
Всегда же знаешь, когда серые на тебя стойку сделали. Да и в зеркалах вокруг форда стремительное движение, захлопываются двери, и метрах в двухстах сзади фары выпрыгивают на дорогу.
Ну я и педаль в пол. Где-то сзади сквозь деревья видны сполохи - включили люстру. Дорога - вообще незнакомая, но пустая. То есть - сосновый бор, по нему идеальный, на песке мешаный асфальт, в целом - речная долина, поэтому и рельеф, и совершенно непредсказуемые повороты. На прямых херачу - не отстают. Повороты местами с визгом - не отстают, но чую, что и быстрее боятся. Я на прямых уже просто педалью газа пол продавливаю. До форда метров уже пятьсот, но люстра так и развешивает по соснам синие и красные простыни. И так километров тридцать - лес, иногда глухие заборы, на хвосте люстра, и ни огня, ни указателя, и даже звезды в редких прогалах какие-то незнаемые.
А потом дорога вылетает к хорошо знакомой башне радиорелейки, развязка, федеральное шоссе, и машины есть - уходя в нужный поворот, вижу синий проблеск на горизонте, но уже понятно, что потерялся.
И вот два часа ночи, а я сижу и думаю:
- Во-первых, как мне теперь узнать, что это было?
- И во-вторых, что со мной будет, если я неделю один проживу?
Даже интересно.