no subject

[yr]

Знаешь, так бывает - в детстве. Рухнет со шкафа семейная реликвия, ваза какая-нибудь богемского стекла, тридцать девятого года выпуска. Глухо бухнет, прошуршит мелкими кубиками сверкающего хрусталя по линолеуму - и затихнет. Кровь стучит в ушах, щеки горят, мечется в голове мысль - как? Как развернуть время, отмотать его на пять минут назад? Что делать-то теперь, делать-то теперь что? А секундная стрелка дергается, как эпилептик - вот на две секунды больше, на три, на четыре, и вот уже четверть минуты отделяет тебя от события, и отчаяние нарастает - одно дело две секунды отыграть у безжалостного часового механизма, три удара сердца, а другое - четверть... да нет, уже половину минуты. Нарастает и обрывается: не вернуть, не починить, не остановить.
Стекла путаются в просяном венике, пробивают подушечки пальцев трехгранными сияющими клинками, кровь мажется по полу: все равно мыть. Так приходит неотвратимость: теперь уже не деться никуда, и надо будет сказать:
- Мам. Я вазу того...
- Какую?
- Ту.
Блестит солнце на драгоценной россыпи хрусталя, сердце бухает на адреналиновой волне так, что кажется - вздувается и опадает череп, а невозвратность времени смотрит в спину давящим взглядом. Бывало, и врежешь себе по роже: мудак.
Нужно прожить на свете тридцать лет, чтобы научиться говорить себе:
- Знаешь, так бывает. Ничего.