![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
no subject
Jun. 6th, 2005 12:11 amЭто было совсем давно.
У красно-белого квадратного советского трамвая - Кировского, кажется, завода - двери были сдвижные. Навешивались они снаружи и приводились в движение цепью навроде велосипедной. Цепь была густо вымазана солидолом. Зимой смазка замерзала и цепь частенько соскакивала со звездочки. Тогда целый и теплый трамвай уходил в парк у второй ТЭЦ, а пассажиры вываливались на остановке ждать следующего.
Было темно, ветер нес над землей поземку, взвизгивал под ногами снег, сияла неземным бело-синеватым светом мощная дуговая лампа над территорией какого-то мостоотряда или СМУ в двухстах метрах от трамвайных путей. Снежинки со звоном бились в стебли высохшего и промороженного до остекленения бурьяна, и сами стебли тихонько, но отчетливо стукались друг о друга - это напоминало ксилофон из детского сада, деревянную раму с разноцветными алюминиевыми трубочками разной длины. Брат мёрз нещадно, и приходилось заставлять его топать и прыгать - иногда чуть ли не битьем. Он вообще бывал ужасно уныл по утрам и норовил заснуть вот так, засунув нос в шарф и опустив голову, стоя в черной толпе работяг среди необитаемого заметенного поля, ограниченного неряшливым бетонным забором СМУ с одного края и таким же забором ТЭЦ в паре километров - с другого.
А сверху было небо. Черное беззвездное утреннее небо, по которому ветер нес съеживающиеся на глазах клочья пара из громадных конических труб теплоэлектроцентрали. Трубы были потрясающе мертвого серого цвета. Рядом с ними, в двух километрах от остановки, светились окна корпуса управления, вились километры магистралей и паропроводов, но дойти туда казалось нереальным: снежная целина и забор. А небо, напротив, казалось сверх- и гиперреальным: подсвеченное по краям оранжевым светом фонарей, оно было странно-бездонным в середине, и глядеть туда было немного страшно - казалось, засмотришься, опустишь голову - и не окажется перед глазами ни матерящихся и замерзших трамвайных пассажиров, опаздывающих на утреннюю смену, ни брата, ни поля, ни заборов. И земля начинала как-то чудно кружиться под ногами...
Но - хриплый кашель, скрип снега, сочный плевок в сугроб, отборный мат-перемат: "Ёбанарот, "шестерка"! Какое, нах, пятый?! Шестерка! Слепошарый, бля!". Подошедший трамвай чудом оказывается полупустым и необычайно теплым, и нам с брательником достается сидячее место, а печка под сиденьем греет как никогда - от заиндевелых рукавиц идет мутный парок. И километр от трамвая до школы - полубегом, опаздывая, перебегая рельсы перед идущим грузовым составом, и вой маршевых двигателей электровоза на подъеме отзывается холодком в спине. Горящие щеки, иголочки в пальцах рук и ног и блаженная одурь от тепла натопленного помещения.
И так каждый день.
Впрочем, это было совсем давно.
Но с тех пор я не люблю - трамваи и фонари оранжевого цвета. Я до сих пор боюсь утонуть в небе.
У красно-белого квадратного советского трамвая - Кировского, кажется, завода - двери были сдвижные. Навешивались они снаружи и приводились в движение цепью навроде велосипедной. Цепь была густо вымазана солидолом. Зимой смазка замерзала и цепь частенько соскакивала со звездочки. Тогда целый и теплый трамвай уходил в парк у второй ТЭЦ, а пассажиры вываливались на остановке ждать следующего.
Было темно, ветер нес над землей поземку, взвизгивал под ногами снег, сияла неземным бело-синеватым светом мощная дуговая лампа над территорией какого-то мостоотряда или СМУ в двухстах метрах от трамвайных путей. Снежинки со звоном бились в стебли высохшего и промороженного до остекленения бурьяна, и сами стебли тихонько, но отчетливо стукались друг о друга - это напоминало ксилофон из детского сада, деревянную раму с разноцветными алюминиевыми трубочками разной длины. Брат мёрз нещадно, и приходилось заставлять его топать и прыгать - иногда чуть ли не битьем. Он вообще бывал ужасно уныл по утрам и норовил заснуть вот так, засунув нос в шарф и опустив голову, стоя в черной толпе работяг среди необитаемого заметенного поля, ограниченного неряшливым бетонным забором СМУ с одного края и таким же забором ТЭЦ в паре километров - с другого.
А сверху было небо. Черное беззвездное утреннее небо, по которому ветер нес съеживающиеся на глазах клочья пара из громадных конических труб теплоэлектроцентрали. Трубы были потрясающе мертвого серого цвета. Рядом с ними, в двух километрах от остановки, светились окна корпуса управления, вились километры магистралей и паропроводов, но дойти туда казалось нереальным: снежная целина и забор. А небо, напротив, казалось сверх- и гиперреальным: подсвеченное по краям оранжевым светом фонарей, оно было странно-бездонным в середине, и глядеть туда было немного страшно - казалось, засмотришься, опустишь голову - и не окажется перед глазами ни матерящихся и замерзших трамвайных пассажиров, опаздывающих на утреннюю смену, ни брата, ни поля, ни заборов. И земля начинала как-то чудно кружиться под ногами...
Но - хриплый кашель, скрип снега, сочный плевок в сугроб, отборный мат-перемат: "Ёбанарот, "шестерка"! Какое, нах, пятый?! Шестерка! Слепошарый, бля!". Подошедший трамвай чудом оказывается полупустым и необычайно теплым, и нам с брательником достается сидячее место, а печка под сиденьем греет как никогда - от заиндевелых рукавиц идет мутный парок. И километр от трамвая до школы - полубегом, опаздывая, перебегая рельсы перед идущим грузовым составом, и вой маршевых двигателей электровоза на подъеме отзывается холодком в спине. Горящие щеки, иголочки в пальцах рук и ног и блаженная одурь от тепла натопленного помещения.
И так каждый день.
Впрочем, это было совсем давно.
Но с тех пор я не люблю - трамваи и фонари оранжевого цвета. Я до сих пор боюсь утонуть в небе.