про дверь

Слушая чужие разговоры, расстегивая чужие пуговицы, целуя чужие ключицы, я тогда искал и не находил дверь в вогнутой серой бетонной стене, сомкнувшейся вокруг меня уже не вспомнить - месяцы ли, годы ли тому назад. Точно зная, как выглядит эта дверь, видя внутренним взором, как неблестит шляпка одного из обойных гвоздей и воображая, какой золотой свет ляжет на безжизненный цемент у порога, когда она откроет, я вел пальцами по выгнутой в сладкой истоме чужой шее, полупрозрачной коже с картой бегучих девичьих вен под ней, я утопал пальцами в живом и теплом облаке чужих ягодиц, но и в это время все ждал, что привычно - чуть потянуть на себя и тогда уже повернуть - хрустнет уставший механизм старого замка и кто-то впустит меня в тепло дома с этой выстуженной осенними ночными заморозками серой и безжизненной улицы.
Но только желто-серые листья гремели по асфальту, стекая с измученных городских деревьев; все вокруг становилось все более знакомым - и будто живая тьма, свернувшаяся под старенькой машиной у бордюра, и облупленная краска на скамейке сквера - и вызывало все меньше интереса; и неспешно, как приходит осень в эти средние широты, в голову въезжала мысль о том, что дверь эта, открывавшаяся раньше по первому желанию, теперь закрылась навсегда; ну что же - значит, мы будем жить на улице.
Ночной самолет, заходя на посадку, пробивал одеяло облаков - если смотреть снизу, в небе вспыхивала ослепительная звезда. А я придумывал кошмар для пилотов - как, заканчивая будничный рейс и выпав из облаков, они не находят на земле ни посадочной полосы, ни оранжевых пунктиров автомобильных трасс - синий луч фар лайнера выбивает из тьмы на земле только серую равнину, пробитую светом группу облетевших деревьев, переплетающихся со своими тенями, безжизненный берег реки. Нет, карты верны. Но там, внизу - ничего прежнего нет.
Чужие разговоры приносили разное, как пограничное море приносит причудливой формы бутылки синего стекла, поплавки иностранного дела сетей, половину спасательного жилета, труп маленькой акулы или невзрачного вида куклу с оббитым носом и обесцвеченным комком переплетенных водорослями волос. Конечно, порой в них удавалось узнать номер прежней ее квартиры (она переехала), имя нынешнего друга, чаще - прорывался сквозь хитрый плетень чужих желаний, предпочтений, намерений тот золотой свет другой жизни, который неожиданно согревал окоченевшие пальцы: если уж жить на улице, то начинать надо зимой - потом по-любому будет привычно, а поначалу - так все легче и легче.
Нет, конечно, игра, игра - даже игра в игру. Иронии и самоиронии, сколько вложено было, хватило бы на пол-земли (воображение отрисовало половинку глобуса, улетающую в колющуюся звездами бездонность вселенной). Да, прижимаясь сзади к круглой заднице N, я наматывал на кулак ее длинные, блестящие волосы - и когда она сладко и податливо прогибалась в пояснице - думал о том, что я обманываю ее, я ей вру: не знаю, зачем - но привычка быть честным с собой как-то сама поселилась во мне и живет. Впрочем, я вполне отдавал себе отчет и в том, что с N в этот момент был не я, а совсем другой человек; на нем она раскачивалась бы и кричала гораздо искреннее, но ход туда для нее был так же закрыт. Откуда-то отсюда и выросло понимание дружбы, если возможна в принципе дружба между людьми. Их было много. И каждая, позволяя увезти себя с чужого праздника в скользящий и переплетающийся рай чуть пьяной, но абсолютно искренней ночи, как бы говорила - ни у тебя, ни у меня нет ни родины, ни дома; давай?
Нелюбовь, конечно. Но зато - какое доверие.
Но без потерь не бывает, нет. Не бывает без потерь. Когда ночь нежна, когда в волне волос ловишь чужие губы, закрывая глаза, когда очень хочется, обмануться недолго; но утро, как правило, лечит эту болезнь, как лечат бомжей в "грязной" хирургии скорой небольшого города: режь, студент, с запасом - чтобы гангрены не было; сколько ж он у нас тут валяться будет - без паспорта, без полиса? Ни на минуту не прекращающаяся война со смертью не терпит сантиментов - режь с запасом. Вызови ей такси.
Пусть она плачет, глядя на неон витрин по пути домой; таксисту-то все равно, он привык. Доверься профессионалам. Пусть никто утром не видит, как ты мучительно пытаешься отмыть с лица, оттереть мочалкой в горячем душе последствия вчерашнего перебора, следы похмелья. А уж если позволишь остаться до утра - только предельная вежливость спасет вас от взглядов в глаза - и уж тем более разговоров. И прощаясь, чуть крепче, чем нужно, сожми ее тающую кисть: спасибо. Это тоже вежливость - спасибо, что не стала плакать. Что тебе хватило сил пережить внутри себя то же, от чего тошнит меня - две таких ноши не вынести и коню.
Чего уж хотеть от нас.
А если она таки заплачет - ну, терпи. Целуй чужие заплаканные глаза (господи, какая она дура! Смотрит, как овца на чабана - и не видит, не видит, не видит серого истончившегося от времени ножа в нечистой руке, ну и поделом; а славно было бы сейчас дать ей в рот? есть какая-то извращенная прелесть в том, чтобы ебать дур); целуй чужие заплаканные глаза, а потом, когда она проглотит - выпроводи, потому что уже совсем невыносимо. А вечером она скажет в телефон: де нет, я все поняла - и ты уронишь равнодушное "извини" и будешь полночи искать компанию внепланово напиться. Больше никогда так не делай.
Чужие разговоры, как шепот моря - каждому своё; помнишь - тогда, давно, ты все удивлялся: какую книжку ни открой, там всегда трое и несчастье. Так и с разговорами. Вот смотри - девушка просит передать забытую книжку старому знакомцу. Ну, просит и просит - забыл человек книжку; но бегло, будто между делом спрошенное - "ты его видишь? как он сейчас?" - открывает на миг чужую тайну, будто кто по ошибке вставил дверной глазок не тем концом, и с площадки, мельком глянув, ты вдруг видишь панораму чужой квартиры. Неприбранная постель и две кофейных чашки на кухонном столе, но она одна на кухне - локоть безвольно опирается о столешницу, а тоненькая шея будто сломана - голова лежит в руке, и клетки на пластике расплываются в каплях слез. Не нужна ему книжка, девушка. Ты слишком обманулась, и он сбежал. Это было поебаться, а не любовь. Но я, конечно, передам; прости только, разговаривать я с ним не буду. Мне не о чем, я все знаю так.
Я поэтому и на день рожденья к нему не пошел: замершие в этом периоде, как мухи в янтаре, люди неинтересны мне. Мне бы к выходу, там воздух. Это только кажется, что все несчастные семьи несчастливы по-своему, он был старый бородатый дурак - все они, как бусы, нанизаны на нитку обмана, старый завистливый дурак, не съем так покусаю, нитка обмана. Выдерни ее - и окажется, что для несчастья не так много причин. Но счастливым быть труднее - это же работать надо, каждый день, ну или хотя бы через. Заметь - большинство профессионалов - люди с улаженной или переведенной в хроническое состояние личной трагедией. И чем лучше профессионалы - тем более улаженной; чем в шляпе, тем нахальнее, да.
Да, знаешь. Дверь. Я забыл рассказать. Я же нашел ее.
Дождь был на улице и ветер, и разговор был такой - неспокойный, пьяный. Я думал о том, стоит ли задавать вопрос - и склонялся к тому, что задавать его не стоит; мы мирно простимся у подъезда, она уйдет - а я останусь на улице и меня увезет такси; она сказала что-то, перепрыгивая очередную выбоину в асфальте, и я не сразу расслышал, но когда восстановил фразу и понял - мир вокруг залило тем самым светом, за которым я столько охотился и про который забыл уже и думать. Дверь оказалась открыта, и она окликнула меня - о, пришел? Я как раз о тебе вспоминала. Кажется, нам некуда друг от друга деться, да?
Выходит, так. Некуда, да.
Ветер летел через двор, ветер тащил по небу ворох скомканных простыней, мы обнялись, она ушла, я закурил. Пискнул, защелкиваясь, электронный замок на двери подъезда. Нет, я не остался.
Если она хочет, она откроет еще.
Глупая история.
Всего-то.