рыбка поёт

Господь отметил меня.
Утром, когда эта дотч - они жадные, жадные, жадные, девочки - вытащила из банки (жена спросила - ты в знак протеста купил?, я сказал - нет) последнюю запрещенную латвийскую шпротину, я пошел вылить масло в раковину, потому что масло из шпротной банки - это такая коварная вещь, чтобы устряпать всё.
И когда я наклонил абсолютно пустую банку над нержавеющей мойкой, из нее выпала еще одна рыбка. Это было так красиво - золотая, бронзовая, серая рыбка на полированной стали, рыбка, возникшая из пустоты - и я съел ее, взяв двумя пальцами, пока дотч не видит.
Господь отметил меня - как мирру и елей ношу я на себе рыбное масляное пятно, след машинально, тайком, пока не видит дотч, вытертой о штанину руки. Как тайный христианин начала истории, дающий знать о себе нарочитым скрещением пальцев; сначала я подумал, что я дурак, но потом прозрел; кто при встрече с чудом думает о штанах?
Господь отметил меня, я избран.
Рыбка во мне поёт.

проще некуда

Проще, проще, еще проще.
Она такая была длиииинная, тоненькая - уж на что Андрейка тощ, так она вполовину от него. И сверху такой ёршик приделан - волосы в разные стороны, мелким бесом. Ну, целовались они на лестнице, потом она ему звонила всё, а и он ей иногда. В мае сорвался, съездил - а это ж не дома вам, трава из земли в мае лезет зеленая, прозрачная, небо густое, как варенье вишневое, даром что синее, а ее друзья потом спрашивали - где вы такого иисусика нашли, где? У него глаза цвета неба, он у нас тут ходил босой, ее за руку держал - так им ручьи весенние дорогу уступали, и она стала - прозрачная и светится, и в вороньем гнезде на башке её малиновки гнезда вьют, не боятся ни капельки.
Мы посмеивались в ответ - мол, у нас тут каждый такой, хуле вам, стелите да накрывайте. Ну и случалось иногда.
А Андрейка грустный приехал с тех краев, портвейна купил и в холодильнике его держит. Я говорю:
- Што ты, дурилка! Портвейн - в холодильник, надо же, эстет какой.
А он грустно так отвечает, не осерчав даже:
- Да уж больно вкус у него мерзкий, когда третью пьешь.
Сели мы, дней восемь просидели, я замечать начал - и правда. Как первую пьешь, так попустит вроде, а как к вечеру уже не глядя в стакан вытряхиваешь из пятой на двоих - так будто сало с сахаром. Даже холодный если. Дрянь портвейн.
- Что - говорю - Андрейка? Проняло меня, колись. Сколько можно портвейн сосать, мерзкий он - и холодный мерзкий, а уж как внутри согреется... Тебя не женили там часом?
- Нет - говорит, - не женили. Да всё, собственно.
Я - как это все? А как же? Да как же? А что ж они?
- Все, говорит. - Закончилось, дай еще там одну.
- Слушай - говорю. - А ты ее сам-то любишь, что ли?
- Нет - говорит. И как сказал - гляжу, глаза у него посветлели, как небо, будто от первой утром. - Нет, говорит - не люблю.
- А хрен ли...? - я спрашиваю, тактично так, не обидеть. - Хрен ли?
- Да понимаешь... Так приятно было смотреть, как человек радуется.
Я кивнул уважительно: ого.
- А чего ж - говорю - тогда?
- А больно - говорит - смотреть, как человек мучается.
Тут его блевать повело.
Портвейн, мерзкий, как сало с сахаром, поднимался из мрачных глубин его тощего организма и затоплял глаза.
Больше мы как-то про это не разговаривали.
Ведь если мастер человек - так все у него просто. Просто, просто, проще некуда. Чего тут говорить?