no subject

Мир больше не говорит со мной.
Густо-синяя чаша неба над головой вспыхивает искрами, светлея к горизонту.
Когда крик внутри затихает - ну сколько можно кричать - я упираюсь в небо лбом и давлю на него, запертый в этом стеклистом пузыре - так упираются лбом в окно, чувствуя, как сдвигается к затылку кожа на черепе; Полярная звезда холодит мой мозг, и я думаю, думаю, думаю.
Ты помнишь - когда-то казалось невозможным внешнее несовершенство? А теперь диафрагма твоего объектива рисует - нет, что ты, пока только размечает, планирует, но - их морщинки у глаз; их складки у рта; но - теперь-то ты знаешь. Человек внутри - тот же самый. Мы сделали то, что могли - и то, что должны были; а то, что надо доделать - уже понятно, что доделается, мы - про. Как наклейка на свежей технике в аппаратной. Мы про.
И остается - обняться в самый страшный час, когда в полночь гаснет даже это неяркое пятно неба на севере, где за краем горизонта тихим глупым индейцем крадется солнце.
Потому что умирать все равно; так лучше уж - в тепле и среди своих.
Потому что нам нечего стало делить.
Было б кому отдать.
Да?

no subject

Утренняя девка на балконе соседнего дома, халатик стянут поясом на животе, в правой - сигарета, левая играет концом пояса, я телепатирую: дерни, дерни посильнее. Ветер откидывает шелк с бедра: ага, в трусах.
Докурила. Не дергает. Бросила окурок. Плюнула. Оглянулась испуганно на свои окна. Замерла, приподнявшись на носках, протянула руку. Вытерла нос висящим на солнце свежевыстиранным полотенцем, снова глянула на окна: никто не видел. Шмыгнула в дом.
Я иду к себе и пою: дети, не сморкайтесь в занавески - это неприлично, вам говорят! Это неприлично, негигиенично, шаг вперед и две шаги назад.
Доброе утро, эй.