![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
no subject
Oct. 23rd, 2007 12:51 amжду трамвая
за нами будете
Oct. 23rd, 2007
жду трамвая
за нами будете
no subject
Oct. 23rd, 2007 05:31 pmТолько начнешь выползать на балкон - на шатающихся еще ногах, брр, как включают шоу.
Две старушки подрались у нас во дворе:
- Сука ты, сука! - кричит та, что всегда в зеленом плаще и красном платке, приземистая бабка с вечной авоськой для проверки окрестных помоек, замахиваясь на товарку вишневой, тяжелого дерева клюкой.
- Да очень ты ему нужна! - отвечает ей вторая, помоложе и погорячее, не по-октябрьски одетая в синтетическую блузку без рукавов, на плечах видны бретельки заношенного лифчика. В руках у нее хлипкая доска от овощного ящика, но агрессии больше. Противница вздымает обе руки над головой, перехватив клюку за середину, плащ задирается, я жду вспышки, серного дыма, весомого гортанного проклятия, но из бабки вырывается только "вявявявявя", лающий истерический звук.
Проиграв бой, она отступает, держа палку над головой и не поворачиваясь к агрессору спиной. Та, что моложе, наседает, норовя поразить и удручить, зафиксировать победу доской, и тогда та, что в плаще, говорит устало:
- Заколдовала, значит, своего Толика? Ну и подавись!
Доска опускается. Противники расходятся, я стряхиваю пепел.
Проходит минута. По пустому двору идет девочка: коротенькая черная куртка в талию, черные колготки из-под черных же шорт, волосы уложены кукольно - пин-ап, чистый пин-ап, на остроносых замшевых сапогах - невозможные шпильки. Идет, старается, будто пишет - но не то чтобы "милый друг, я четвертую ночь не сплю и думаю о Вас; тогда, в Марселе, я увидела Ваши глаза и подумала, что мы не увидимся больше", а скорее что-то про то, что "и если подвезет до дому - я ему дам; только бы не возвращаться одной".
Длинный перегон между домами, и ни разу не сбилась, не засеклась каблуком за каблук, и в конце уже обернулась, осторожно скосила глаза: ну, все видели, как я шла? - но двор непривычно пуст, в нем нет ни одного человека, никто не видел, и обернулась уже как следует - ни одного человека, ну надо же, зачем я тут сжимаю попу в кулачок?
Я курю на балконе, и она не видит меня, и у меня ощущение, что я выиграл что-то у всего женского рода; и никак, никак не могу понять, что, и боюсь шевельнуться - вдруг заметит.
Две старушки подрались у нас во дворе:
- Сука ты, сука! - кричит та, что всегда в зеленом плаще и красном платке, приземистая бабка с вечной авоськой для проверки окрестных помоек, замахиваясь на товарку вишневой, тяжелого дерева клюкой.
- Да очень ты ему нужна! - отвечает ей вторая, помоложе и погорячее, не по-октябрьски одетая в синтетическую блузку без рукавов, на плечах видны бретельки заношенного лифчика. В руках у нее хлипкая доска от овощного ящика, но агрессии больше. Противница вздымает обе руки над головой, перехватив клюку за середину, плащ задирается, я жду вспышки, серного дыма, весомого гортанного проклятия, но из бабки вырывается только "вявявявявя", лающий истерический звук.
Проиграв бой, она отступает, держа палку над головой и не поворачиваясь к агрессору спиной. Та, что моложе, наседает, норовя поразить и удручить, зафиксировать победу доской, и тогда та, что в плаще, говорит устало:
- Заколдовала, значит, своего Толика? Ну и подавись!
Доска опускается. Противники расходятся, я стряхиваю пепел.
Проходит минута. По пустому двору идет девочка: коротенькая черная куртка в талию, черные колготки из-под черных же шорт, волосы уложены кукольно - пин-ап, чистый пин-ап, на остроносых замшевых сапогах - невозможные шпильки. Идет, старается, будто пишет - но не то чтобы "милый друг, я четвертую ночь не сплю и думаю о Вас; тогда, в Марселе, я увидела Ваши глаза и подумала, что мы не увидимся больше", а скорее что-то про то, что "и если подвезет до дому - я ему дам; только бы не возвращаться одной".
Длинный перегон между домами, и ни разу не сбилась, не засеклась каблуком за каблук, и в конце уже обернулась, осторожно скосила глаза: ну, все видели, как я шла? - но двор непривычно пуст, в нем нет ни одного человека, никто не видел, и обернулась уже как следует - ни одного человека, ну надо же, зачем я тут сжимаю попу в кулачок?
Я курю на балконе, и она не видит меня, и у меня ощущение, что я выиграл что-то у всего женского рода; и никак, никак не могу понять, что, и боюсь шевельнуться - вдруг заметит.
Сидя на Дерибасовской с табличкой "Подайте на пропитание", Антон Борисович заметил: каждый день проходящий мимо интеллигентного вида молодой человек бросает взгляд на табличку и, улыбнувшись ее владельцу, опускает в стоящую кверх тульей шляпу пять рублей. Поначалу Антон Борисович просто вежливо кланялся, но дни шли - и со временем попрошайка стал издалека приветствовать молодого человека ритмичными взмахами своего потрепанного плакатика. Однако же всему на свете приходит конец.
Черный день пришел и на прославленную одесскую улицу - и молодой человек, блестя тонированным заграничного дела моноклем, миновал Антона Борисовича, не заметив ни плаката, ни протянутой шляпы.
Осерчав, попрошайка догнал филантропа у театра и строго отчитал его:
- Молодой человек! Игнорируя мой плакат, вы лишаете пропитания не только меня, но и всю корпорацию нищих Одессы! А нищие - это часть, если хотите, городского ландшафта! Игнорируя этот скромный баннер (тут он привычно помахал в воздухе табличкой), вы разрушаете мой город!
Говорят, что молодой человек поначалу пытался возражать:
- Позвольте! - горячился молодой человек. - Это вы паразитируете на жителях таки моего города!
- Мы-ы-ы?! - закричал Антон Борисович. - Вы посмотрите на этого шлемазла! Мы ходим в обносках, чтобы вымостить вам дорогу в рай, а вы... вы! Неблагодарные! Кому бы вы подавали, если бы не мы?!
Говорят еще, что услышав этот аргумент, молодой человек усовестился и пал перед Антоном Борисовичем на колени, раздирая на себе шелковую рубаху, а потом сломя голову побежал по друзьям, чтобы и им открыть глаза. Это - правда. Живет Антон Борисович теперь совсем неплохо.
Однако же под стеной второго еврейского кладбища я слышал еще, что позже корпорация вскладчину наняла уличных мальчишек с рогатками истреблять проклятые монокли, но это уже враки. Враки, в конце концов - это тоже часть городского ландшафта Одессы, тут уж ничего не поделаешь.
Черный день пришел и на прославленную одесскую улицу - и молодой человек, блестя тонированным заграничного дела моноклем, миновал Антона Борисовича, не заметив ни плаката, ни протянутой шляпы.
Осерчав, попрошайка догнал филантропа у театра и строго отчитал его:
- Молодой человек! Игнорируя мой плакат, вы лишаете пропитания не только меня, но и всю корпорацию нищих Одессы! А нищие - это часть, если хотите, городского ландшафта! Игнорируя этот скромный баннер (тут он привычно помахал в воздухе табличкой), вы разрушаете мой город!
Говорят, что молодой человек поначалу пытался возражать:
- Позвольте! - горячился молодой человек. - Это вы паразитируете на жителях таки моего города!
- Мы-ы-ы?! - закричал Антон Борисович. - Вы посмотрите на этого шлемазла! Мы ходим в обносках, чтобы вымостить вам дорогу в рай, а вы... вы! Неблагодарные! Кому бы вы подавали, если бы не мы?!
Говорят еще, что услышав этот аргумент, молодой человек усовестился и пал перед Антоном Борисовичем на колени, раздирая на себе шелковую рубаху, а потом сломя голову побежал по друзьям, чтобы и им открыть глаза. Это - правда. Живет Антон Борисович теперь совсем неплохо.
Однако же под стеной второго еврейского кладбища я слышал еще, что позже корпорация вскладчину наняла уличных мальчишек с рогатками истреблять проклятые монокли, но это уже враки. Враки, в конце концов - это тоже часть городского ландшафта Одессы, тут уж ничего не поделаешь.