no subject

Сначала было жарко и сыро, отвратительно жарко и отвратительно сыро: я вышел из здания городского суда, куда ходил, чтобы продлить их мучения, но получилось плохо - я смог сломать только пластмассовый пропуск, который мне выдали на входе; я подумал, что я имею право прийти в ярость и мять его в кулаке, как, будь я великаном, мял бы в кулаке последнее прибежище негодяев. Пропуск сначала не хотел мяться, а потом вдруг хрустнул как-то тихо и безответно, и стало понятно, что все. Я сунул его в щель ящика на выходе, ящик пискнул и выплюнул, я сунул другой стороной - ящик подумал и выплюнул снова, и я сказал дежурным ментам: мальчики, сделайте что-нибудь с этой вашей херовиной. Один посмотрел быстро и косо и продолжил что-то писать в большой амбарной книге, а второй встал и с лицом дебила (люди всегда идут выручать дебилов с лицом дебила, это адаптивное, как заикаться с заикой, мы с тобой одной крови и одной шизы, ты и я) подошел и засопел и сказал: в ящик. Мы были близко, и нас никто не слышал, и я посмотрел на него зло и сказал: в хуящик - и протянул пропуск. Мент не сдавался и сунул пропуск в ящик сам, светлея лицом: ящик поглотил пропуск и отрыгнул его, и мент смазался и открыл дыру в нержавеющем заграждении турникета, а я вынул из кармана червонец, протянул было, дождался реакции (молчаливое охуение) и сунул обратно в карман, открывая дверь на воздух.
но воздуха никакого не было, был запах рынка, густой, клубничный, с нотками пряностей, с криками, кто-то возмущался: дорого, и кто-то возмущался в квадрате: э, почему дорого, клубники хотелось неистово, но я подумал: как я буду в автобусе с никнущим и раскисающим кульком и какой бывает потерянный и побитый вкус на губах, когда клубника съедена, а ехать еще и ехать, и липкие грязные пальцы, и пока я думал об этом, автобусная остановка надвинулась и стала вокруг. Потом автобус подошел, вдоль бордюра была лужа после вчерашнего дождя, расплеснутая колесом, а сам дождь испарился и висел везде в воздухе прозрачным маревом, и все становилось липче и липче, и девка в автобусе, лопнувшая в коротком платье перезревшая блондинка, протискиваясь мимо, прижалась торчащим низом живота, как будто ее выдавливало из этого платья, между грудей духотой выжало капли пота, еще не сорвавшиеся течь, и видно было, как нелепо облепляет ее фигуру сало, желтое полупрозрачное человеческое сало под неровной кожей, и под носом бисер пота, и бррр, она наконец протиснулась, и мы поехали.
В дороге я читал взятую у Б. английскую книжку, в книжке мне объяснили наконец, как именно началась война за независимость Америки - я никак не мог понять, на чем могли хитрые американцы поймать единоутробных своих соплеменников, а оказалось, что бабло победило зло - не хотели шельмецы, платить налоги старой доброй английской короне, не имея представительства в парламенте, и жгли учетные списки налоговой службы, а в ответ на нововведенный налог его величества Георга III на чай и импортируемые товары добрые жители Бостона вывалили первый же груз чая первого же купца прямо в воды гавани, переодевшись предварительно индейцами. Тут все и началось.
Потом был ад метро, и парочка прощалась на входе - он уходил куда-то, совсем молодой и глупо уверенный в себе, а она махала ему раз, и еще раз из-за стеклянных дверей, она очень хотела, чтобы он оглянулся, а он оглянулся ровно когда она, отчаявшись, повернулась и пошла вниз. Я бросил бычок в урну и пошел ее догонять, она понравилась мне, смешная и совершенно не замороченная тем, как глупо все, и догнал, но она успела закуклиться и уйти в себя, стала обычной, и я обогнал и назло подумал: слишком свежие духи, на два года свежее ее. Толпа на станции была, как мокрое белье из стиральной машины - комковатая и сырая, непробиваемо. Когда они набились в вагоны, то стали как мокрая вата, и я выключился в наушники, и включился только на переходе - впереди шла длинная, с ногами, 175 сантиметров росту плюс дюжина - каблуков, при узких плечах, в очень простом белом на двух тонких лямках и в шортах точно по заднице; трусов на ней не было. Еще год назад такие не ездили в метро, а тут у нее даже был не очень дикий вид, ясно было - не первый раз, но привыкнуть не может все равно, дорогой белый телефон в руке и заглушки наушников, и корни их, как проростки, росли из головы, путаясь с белыми выгоревшими прядями, выпавшими из узла на затылке. Видел, как полвагона смотрело на небольшую ее грудь, просвечивающую сквозь ткань топа. Не видел, когда она потерялась.
А на излете уже шел по поселку и нюхал: не то липа зацветает, не то еще что-то такое же, легкое и неуловимое в малых концентрациях, просто воздух, сладкий, как березовый сок, воздух стал жарким, когда кончилась тень, и влажным, почти ламинарный поток тек по улице поселка, нес пух, пушинки летели параллельно земле, объем аж звенел от солнца и собственного течения, а я шел и совсем уже ни о чем не думал, кроме того, что все это можно было бы любить, но невозможно любить, потому что сил хватает только чтобы ненавидеть.