no subject

Сидел, работал. Распространял вокруг привычный запах горелой канифоли и теплой трансформаторной меди. Никого не трогал. Звонит.
- Здравствуйте, - говорит, - вас беспокоят из таковского коммерческого банка, отдел взыскания задолженностей, мы бы хотели поговорить с гражданином Шмидтом Петром Петровичем…
Раз сотый уже звонит за последние два года.
Шмидт Петр Петрович, далекий потомок лейтенанта, то ли денег им не вернул, то ли вернул, но разошлись они в сумме, подлежащей возврату, не ведаю.
- Вам, спрашиваю, не надоело?
- Нам бы, - говорит, поговорить с Петром Петровичем Шмидтом.
- У Петра Петровича мобильный телефон есть, и он вам известен.
- Петр Петрович, это вы? - спрашивает, дура глупая.
- Вы, - говорю, - отдаете себе отчет, что в контору звоните? Вредное, между прочим, производство. Опасное. Рука может дрогнуть, шпонка соскочит, маховик вразнос пойдет, барионов полные штаны, будет у вас Московский залив Северного моря плескаться на месте вашего Таковского банка. По вашей вине.
- Петр Пет…
- Трупы москвичей, - говорю, - еще три года будут всплывать с затопленных станций московского метрополитена.
- Петр Петро…
- Послушайте, - говорю. - А вы не боитесь, что я вам скажу, что я Петр Петрович, и на встречу с вашими сотрудниками сейчас соглашусь, они придут, а я им колени прострелю, чтобы они как я мучались годами?
Тут взрыв интереса, конечно:
- Вы что, всерьез под запись угрожаете нашим сотрудникам?!
Я говорю: про запись предупреждать положено, а вы этого не сделали…
- А у нас все разговоры записы…
- А не канает.
- А…
Тут начальство проснулось. Что это, говорит, канифолью не пахнет, что это Жолтый не гудит и искрами не сыплет? Трубку пришлось бросить.
Но она же недели не пройдет как снова позвонит.
Так вот я хотел спросить - как и главное зачем вы эту хуйню допустили и терпите?
И вообще.
Платите по долгам, а то я страдаю.

no subject

Мы живем в России, смерть неизбежна, а истории наши тянутся, как тянется пушкинских времен ямщицкая песня в зимней дороге - нудит, нудит, потеряет мотив, перебьется курнуть табачку, отвлечется на проезжую деревню, но ведь так и сидит в подсознании, и когда часа через два ямщик снова затянет ее, она встает в пазы внутреннего ритма, как деталь головоломки на место, даже щелкает негромко - и продолжается снова.
На днях позвонил толстяк, я о нем рассказывал как-то - незнакомый номер высветился на том телефоне, на который по работе уже не звонят: оно и понятно, в мордовских лесах поди сохрани старый номер, годы прошли. Звал в кафе поговорить, а я поражался - как можно пройти ментовку, суд, торговлю со следаками, потом неживой арестантский вагон, исчезнуть в ржавых шестернях уголовного механизма - и вот нарисоваться снова с тем же, безошибочно узнаваемым голосом, как будто вчера последний раз говорили.
Звонил он за делом - нужно ему было через меня бывшим знакомым передать, я по старой памяти передать пообещал, и вообще как-то обрадовался ему, и он услышал это, наверное - потому что вдруг, перебивая сам себя, стал рассказывать. И хотя я тормозил его - Толстый, не телефонный разговор, давай лично - но то ли встретиться ему было недосуг на самом деле, то ли история его застила ему свет разума, кусок ее, мятыми какими-то, скомканными обрывками, налетающими друг на друга вагонами за сошедшим с рельс локомотивом, он мне все же оставил.
Пересказывать ее не имеет смысла, важно другое.
Важно, что мир очень маленький, и все в нем ходят одними дорогами и видят одни и те же вещи, но не понимают, как тесно связаны, пока жизнь не возьмет за бока и не потащит на живодерню. И только тогда, оглядываясь на мычащее человечество, пассажир понимает вдруг, что ржавое это и дурно пахнущее скисшей кровью здание стояло тут и вчера, и позавчера - да оно всегда тут было.
- Понимаешь, - говорил Толстый. - Тот самый балкон, с которого выбросился известный тебе господин генерал. Я его видел. Меня мимо него водили.
И я все думаю, думаю.
О балконе об этом.
Об испуганном и одновременно просветленном голосе человека, который увидел Живодерню.
О том, что мимо этого балкона ежедневно водят разных людей, про которых мы и не знаем ничего.