no subject

До того, как она ушла, я записал ее в ебанутые: с ногами в кресле, на взлете целовала маленький крестик на запястье среди красных колючих бусин браслета, пока встречный поток обдирал с самолета водяную пленку, будто иллюминатор промаргивался от слез. Показалась мелкой - колени к ушам, маленькая грудь, испуганное какое-то горло и скошенный подбородок. Рейс из провинции в столицу - вечный этот риск оказаться попутчиком то местной волейбольной команды, то банды промышляющих на региональных рынках татар:
- Айдер, Шамзат, вы летите уже куда-нибудь, где Артур? Да он там спит, он вообще не спал, всю ночь ходил где-то, а ты откуда знаешь? - стены тонкие, в соседнем номере телевизор у стены, сосед пришел в три, включил, я проснулся, телевизор слушал, в пять понял, что надо вставать - встретил его.
Казанские крепкие лет до тридцати пяти, ночь не спавши, а лица гладкие. Потом, правда, разом каменеют, идолы - но сейчас голоса бодрые, повадка широких людей, не вписываются в контекст, в сонный морок дождливого осеннего утра, делают свой. Господь милосерд, внутри то ли оказались не рядом, то ли спят.
Ебанутая тронула за плечо, жестом попросилась наружу - уши забиты были наушниками, молча выпустил, оказалась среднего вполне роста, ушла, больше ничего. Сел обратно - и вдруг положил руку на оставленное ей место: синяя кожа сиденья сохранила отпечаток некрупной задницы и ее тепло - не знаю, сложно объяснить, смесь животного посягательства на чужое и желания наказать за дискомфорт, не про интерес даже, смешанная такая агрессия. Обдумал, внутренне хмыкнул, убрал руку, вспомнил - когда-то застукал так пару девиц, выскочивших из лифта, но оставивших на дорогом зеркале внутри две пары запотевших косых пятен, нерастаявших в его чистоте инверсионных следов выдоха из ноздрей: проверяли косметику, разглядывали себя, а лифт уходит в холодный подземный гараж, и конденсат остается на стекле с полминуты. С тех пор я коллекционирую такие вещи - как палятся люди, когда думают, что одни.
Тщательно разгладил сиденье, отрубился коротко - тут эта вернулась, и такую вдруг включила лампочку внутри. Чудовищно молодая - полуженщина, полуребенок, смущенная, что второй раз приходится будить - и обаяние этой легкой неловкости купило с потрохами, улыбнулся в ответ, сам уже того не осознавая, лампочка видит лампочку - лампочка загорается, невежливо не сиять.
Сидим теперь, косо переглядываясь время от времени - мне ненужно, ей страшно, у меня на руке остывает отпечаток, вынутый след ее задницы, колдовская так-то, но никчемная здесь и сейчас вещь, а она гоняет по экрану планшета какую-то дизайнерскую халтуру, хочет понравиться - буквы, бабочки, не без изящества, но я делаю вид, что не смотрю.
И людей-то нельзя покупать, думаю я, ровно поэтому - а не то что у вас там принято говорить по этому поводу. Никогда не знаешь, когда и за что купят тебя самого - и кто, и куда девать ненужные эти покупки - и тебе, и тебя.
Это как найти тертый, блестящий по ободранным ребрам сталью пистолет в пустой, даже без отзвука бегущих ног, подворотне - сразу ведь думаешь, как ты сейчас его не поднимешь и вообще решительно проканаешь мимо. Но сначала все-таки прикидываешь - а если рукавом, а может подцепить чем и не прикасаясь, притырить до выяснения, и только потом, когда вспоминаешь, что не в кого стрелять, с каждым шагом становится легче.
С каждым шагом.
Под ногами десять километров морозной пустоты, плевок будет падать не меньше, чем корень квадратный из два эс на жэ (сорок пять секунд), но с учетом сопротивления воздуха - минуты три.