no subject
Jul. 28th, 2005 11:26 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
yrВот еще раскас. Ностальгический.
Квартира у нее была под самой крышей, но мы живем в краю обманчивых слов. "Под самой крышей" - это что-то романтично-европейское, и край этой самой крыши нависает над распахнутым настежь окном, не пуская в прохладную комнату полуденное солнце, и на горизонте обязательно маячит какая-нибудь пошлость навроде Эйфелевой башни. Дудки.
Впрочем, пошлость была - если вы развернете перед собой червонец образца 2000+ года, вы тоже сможете ее увидеть. Белая часовенка с красной крышей, символ "города К. на реке Е.", как писал один хороший человек - десять лет не могу вспомнить, какой, хотя, казалось бы, делов - набрать в яндексе строчку запроса... Однако пошлость в те далекие времена не была еще настолько пошлостью, денег таких не видел никто, и покажи - долго бы гыгыкал: гы-гы да гы-гы. Крыша, напротив, была - крыша панельной девятиэтажки, плоская, как аравийская пустыня, чёрная, как лиловый негр, крытая толью и утыканная трубами кухонных вытяжек с коническими нахлобучками на них. Во времена моей юности я немало часов пролежал на этой крыше под весенним солнышком, покуривая и дожидаясь, когда В. придет с учебы. С севера горбилась большая гора, увенчанная той самой часовенкою, с юга открывался богатый вид на город, предваряемый задворками института, городской тюрьмой и домами железнодорожников, а сверху плыли пробитые солнцем легкие весенние облачка конца апреля, когда всё живое не то, чтобы особой метой, но целоваться хочется очень. И чудно обостряется слух: В., когда приходила, распахивала кухонное окно и начинала летать по дому и тихонько петь что-то лёгкое и глупое, из шестидесятых.
Да у нее и дом был весь из этих шестидесятых. Комбайн из проигрывателя, магнитофона и радио, с ногами, как у газели - того и гляди, порскнет шустро, дробя звук копыт, скроется в голубых складках штор и встанет там жевать свою пластинку Никитиных, глядя на тебя большими глазами ручек настройки волны и громкости. Жуткая вещь. Пара кресел, тоже "с ногами" - космический дизайн, этакая полусфера с вырезом для жопы, и ноги, обутые в полиэтиленовые такие штучки - ну, кто видел, тот знает. Смешной клетчатый линолиум на полу: клетка голубая, клетка синяя, шахматная доска, уложенная по диагонали - да впрочем, в линолиуме ли дело? Кто видел фильмы поры "Кавказской пленницы" - вот тот самый космический минимализм в действии. Такой дом.
В. приходила, хлопало окно, долетал до крыши негоромкий, но звонкий и чистый голос - и можно было сунуть в рюкзак учебник Лифшица что ли? Фихтенгольца ли задачник? - не помню, и спускаться на полэтажа: я, мол, мимо тут шел, чаем напоишь?
Тут тоже та еще история. Знаете, бывает у девочек, как к концу школы, к последним классам, такая странная взаимная любовь - с другими девочками? Вот у В. тоже была. С дружбой междугородней впоследствии, с какими-то тусованиями девочковыми, ужасно трогательно это всё, тьфу, глупость. Но что-то же они в этом находят. Шепчутся там, всякую чушь друг другу пишут, ужс. Так вот я у В. сначала подружку-то увёл. А потом еще и оскорбил действием - ну то есть попытался, но не вышло, ага. Так бывает. Потом оно как-то всё само потухло - но осадочек остался, и В. с тех пор меня не любила. Жалела, конечно, по-своему, по-девчачьи - но не любила. Злопамятная была, что ли.
А чаем - поила.
Да и чего ж не поить чаем молодых людей, когда апрель на дворе, сквозняк играет со шторами, как кошка с бантиком, и всё живое особой метой, как я уже говорил? Чаем поила да разговоры за жизнь вела. Ну и не сходились мы, конечно, страшно. Зато у нее такой топик был, ммм - залюбуешься, особенно когда барышня-то недотрога, розовая вся и неприступная. Я бы и сейчас с такой барышней за жизнь поговорил, кабы дали.
Сложно там все было. Из девочек без отцов вообще чаще вырастают редкие стервозы, а у В. папа как раз то ли погиб, то ли лесник, то ли и вовсе космонавт на Марс. Мама - приятнейшая женщина с железной волей, способная ласково встретить и напоить чаем медведя-гризли ранней весной, а потом холодно выстрелить ему в затылок и приняться за разделку туши - напевая "Где-то на белом свете..." Ну и В. в итоге - с такой же программой в голове. Ну как с такой сходиться в разговорах за жизнь? Никак. Только чаи гонять...
Впрочем, однажды было.
Я забежал на минутку - то ли спросить чего, то ли отдать.
К вечеру дело было, солнце низкое пробивало дом навылет.
Она стояла и светилась розовым своим светом в полумраке коридора.
Полынья зеркала зияла на стене.
У нее глаза были совершенно безумные - то ли случилось что, то ли вот-вот должно было: неспроста я забежал, был там какой-то элемент внешней трагедии: то ли траур, то ли стипендию не дали, то ли деньги меняли очередной раз. И был момент, когда ее руки как-то оказались на моих плечах. Колодцы зрачков - моих и ее - отражались друг в друге, и от губ до губ оставалась - секунда? Сантиметр? Взмах ресниц?
Был ли я в нее влюблен? Да я в полгорода тогда был влюблен, разве ж я знаю? Но вот этот момент остался навсегда в сердце - мгновение от губ до губ и какая она стала безвольно-моя в руках. И тут телефон, стоявший на полочке под зеркалом, взорвался.
Нет, это был просто междугородный вызов в исполнении советского телефонного аппарата с железным звонком внутри. Конечно, это звонила недооскорбленная действием подружка В. И первое, что она сказала, было:
- Привет. Ты как? Я про тебя думала, и что-то так сердце забилась, что пошла звонить...
Конечно, она не мне это сказала, но было слышно.
Еще помню - мама ее пришла тут же, скомкав и без того небезупречный момент.
И как улыбнулся сам себе в бездонность зеркального стекла: так-то.
А был ли я в нее влюблен - оно, в сущности-то, и не так важно.
Квартира у нее была под самой крышей, но мы живем в краю обманчивых слов. "Под самой крышей" - это что-то романтично-европейское, и край этой самой крыши нависает над распахнутым настежь окном, не пуская в прохладную комнату полуденное солнце, и на горизонте обязательно маячит какая-нибудь пошлость навроде Эйфелевой башни. Дудки.
Впрочем, пошлость была - если вы развернете перед собой червонец образца 2000+ года, вы тоже сможете ее увидеть. Белая часовенка с красной крышей, символ "города К. на реке Е.", как писал один хороший человек - десять лет не могу вспомнить, какой, хотя, казалось бы, делов - набрать в яндексе строчку запроса... Однако пошлость в те далекие времена не была еще настолько пошлостью, денег таких не видел никто, и покажи - долго бы гыгыкал: гы-гы да гы-гы. Крыша, напротив, была - крыша панельной девятиэтажки, плоская, как аравийская пустыня, чёрная, как лиловый негр, крытая толью и утыканная трубами кухонных вытяжек с коническими нахлобучками на них. Во времена моей юности я немало часов пролежал на этой крыше под весенним солнышком, покуривая и дожидаясь, когда В. придет с учебы. С севера горбилась большая гора, увенчанная той самой часовенкою, с юга открывался богатый вид на город, предваряемый задворками института, городской тюрьмой и домами железнодорожников, а сверху плыли пробитые солнцем легкие весенние облачка конца апреля, когда всё живое не то, чтобы особой метой, но целоваться хочется очень. И чудно обостряется слух: В., когда приходила, распахивала кухонное окно и начинала летать по дому и тихонько петь что-то лёгкое и глупое, из шестидесятых.
Да у нее и дом был весь из этих шестидесятых. Комбайн из проигрывателя, магнитофона и радио, с ногами, как у газели - того и гляди, порскнет шустро, дробя звук копыт, скроется в голубых складках штор и встанет там жевать свою пластинку Никитиных, глядя на тебя большими глазами ручек настройки волны и громкости. Жуткая вещь. Пара кресел, тоже "с ногами" - космический дизайн, этакая полусфера с вырезом для жопы, и ноги, обутые в полиэтиленовые такие штучки - ну, кто видел, тот знает. Смешной клетчатый линолиум на полу: клетка голубая, клетка синяя, шахматная доска, уложенная по диагонали - да впрочем, в линолиуме ли дело? Кто видел фильмы поры "Кавказской пленницы" - вот тот самый космический минимализм в действии. Такой дом.
В. приходила, хлопало окно, долетал до крыши негоромкий, но звонкий и чистый голос - и можно было сунуть в рюкзак учебник Лифшица что ли? Фихтенгольца ли задачник? - не помню, и спускаться на полэтажа: я, мол, мимо тут шел, чаем напоишь?
Тут тоже та еще история. Знаете, бывает у девочек, как к концу школы, к последним классам, такая странная взаимная любовь - с другими девочками? Вот у В. тоже была. С дружбой междугородней впоследствии, с какими-то тусованиями девочковыми, ужасно трогательно это всё, тьфу, глупость. Но что-то же они в этом находят. Шепчутся там, всякую чушь друг другу пишут, ужс. Так вот я у В. сначала подружку-то увёл. А потом еще и оскорбил действием - ну то есть попытался, но не вышло, ага. Так бывает. Потом оно как-то всё само потухло - но осадочек остался, и В. с тех пор меня не любила. Жалела, конечно, по-своему, по-девчачьи - но не любила. Злопамятная была, что ли.
А чаем - поила.
Да и чего ж не поить чаем молодых людей, когда апрель на дворе, сквозняк играет со шторами, как кошка с бантиком, и всё живое особой метой, как я уже говорил? Чаем поила да разговоры за жизнь вела. Ну и не сходились мы, конечно, страшно. Зато у нее такой топик был, ммм - залюбуешься, особенно когда барышня-то недотрога, розовая вся и неприступная. Я бы и сейчас с такой барышней за жизнь поговорил, кабы дали.
Сложно там все было. Из девочек без отцов вообще чаще вырастают редкие стервозы, а у В. папа как раз то ли погиб, то ли лесник, то ли и вовсе космонавт на Марс. Мама - приятнейшая женщина с железной волей, способная ласково встретить и напоить чаем медведя-гризли ранней весной, а потом холодно выстрелить ему в затылок и приняться за разделку туши - напевая "Где-то на белом свете..." Ну и В. в итоге - с такой же программой в голове. Ну как с такой сходиться в разговорах за жизнь? Никак. Только чаи гонять...
Впрочем, однажды было.
Я забежал на минутку - то ли спросить чего, то ли отдать.
К вечеру дело было, солнце низкое пробивало дом навылет.
Она стояла и светилась розовым своим светом в полумраке коридора.
Полынья зеркала зияла на стене.
У нее глаза были совершенно безумные - то ли случилось что, то ли вот-вот должно было: неспроста я забежал, был там какой-то элемент внешней трагедии: то ли траур, то ли стипендию не дали, то ли деньги меняли очередной раз. И был момент, когда ее руки как-то оказались на моих плечах. Колодцы зрачков - моих и ее - отражались друг в друге, и от губ до губ оставалась - секунда? Сантиметр? Взмах ресниц?
Был ли я в нее влюблен? Да я в полгорода тогда был влюблен, разве ж я знаю? Но вот этот момент остался навсегда в сердце - мгновение от губ до губ и какая она стала безвольно-моя в руках. И тут телефон, стоявший на полочке под зеркалом, взорвался.
Нет, это был просто междугородный вызов в исполнении советского телефонного аппарата с железным звонком внутри. Конечно, это звонила недооскорбленная действием подружка В. И первое, что она сказала, было:
- Привет. Ты как? Я про тебя думала, и что-то так сердце забилась, что пошла звонить...
Конечно, она не мне это сказала, но было слышно.
Еще помню - мама ее пришла тут же, скомкав и без того небезупречный момент.
И как улыбнулся сам себе в бездонность зеркального стекла: так-то.
А был ли я в нее влюблен - оно, в сущности-то, и не так важно.