no subject

[yr]

Знаешь, мне что-то грустно последнее время.
Наверное, старый стал.
И пока тут эти лопатят информацию, я придумал.
Съебусь-ка я на рыбалку.
На зимнюю.

...Ух, как свистит электричка до плотины морозным зимним утром! Только снежная колючая пыль заворачивается по сторонам и оседает на промороженные шпалы искрящимся белым порошком. Видишь - ёлки стоят, с одной стороны лапами в снегу, а с другой - черно-зеленые: дюже сильный ветер от электрички, обдуло. А справа по ходу - штабеля леса на площадках ДОКа, решетчатые черные мачты над ними и на мачтах - колбы сиренево-белого света на туеву кучу киловатт. Оттого и снег искрит, а так бы темень - глаз коли: шесть, что ли, утра.
Мчишься в ней, в электричке, и тошнит. Это же счастье большое, что только тошнит - могло бы быть еще и холодно, хотя день вроде не особо морозный, -18 и ветра нет. В том и хитрость: в электричку набиться еще на вокзале, а не на станции, и выбрать себе сиденье с закопченным железным ящиком под ним: печка. Оттого и тепло, и сквозь тошноту накатываются теплые волны сонной одури, хоть и громыхают на каждом стыке раздвижные двери в тамбур, и вплывают оттуда в вагон волны остывшего до липкости беломорного дыма. Когда она доедет до плотины, электричка, вся эта лафа кончится - так что успевай. Руки в рукава шубы, шарф накрутить по самые брови и кемарить тихонечко, на прочих разных не глядя: чего глядеть на них, рыбаки они и есть рыбаки.
Рыбаков не сказать, чтобы много, кстати. У них ящики. Вот кто с ящиком, тот рыбак, а кто прочий гражданский - едет, наверное, на работу, на ГЭС. Ящик выдает рыбака лучше ледобура: лунку-то чужую, в конце концов, можно оседлать - или там вчерашнюю раздолбить, если несильно прихватило. Или ледобур стрельнуть: у кого какой, у всякого свой, и сколько я не видел ледобуров, а одинаковых не встречал. А ящик кто тебе свой отдаст? Там же волшебное внутри: блесен набор, у кого из ложек, у кого из магазина, а у кого красные медные и блёсткие никелевые самоделки. Мормышки, опять же. Мормышка - это такая махонькая блесенка, латунная, а внутри свинцом залита и крючок малый к ней намертво припаян. Хорошая мормышка - половина дела, да. Грузила - опять же, у кого покупные, а у папки моего - всякие есть, одно и вовсе из медали про "мать-героиню", пополам разрубленной. Сокровище.
Чего еще в ящике? Водки бутылка. А то и спирта. А у кого и не бутылка, а фляжка стали нержавеющей, производства сибирского завода тяжелого машиностроения, в круглых таких чешуйчатых узорах - слесаря там, на заводе, халтуру такую имеют, бо нержавейка и аргон.
Удочки в ящике. Пара таких маленьких шумовок не шумовок, дуршлагов не дуршлагов, а в-общем - плоских поварешек с дырками, шугу снежную из лунки вычерпывать. Посидишь вот часок над лункой, а вода-то мерзнет, пробивается кристалликами льда всей толщей своей - и всплывают они в черном ледяном колодце, на леску липнут. Тут шумовкой этой ледяное крошево из лунки и вычерпай до чистой воды. И дальше сиди.
...А вот ящики все похватали и у выхода сгрудились. Тут, у плотины, как электричка встанет, у водил автобусных тоже халтура: рыбаков на лёд отвозить. Автобусы - ведомственные ПАЗики, теплые и ухоженные, как лошади у хорошего хозяина - да и то, чего им - инженеров за пять километров на электростанцию возить, а остальное время на автобазе кукуй. Вон, лобовое стекло всё копейками по краю обложено: скучно шоферам на автобазе. Скучно и сытно - с рыбака-то небось по рублю берут.
Справа речная долина уходит меж красных скал вниз, к городу, а слева светлеющее небо, как по линейке, отчеркнуто нереально серой и нереально огромной стеной плотины. В километре ниже плотины - мост. Под ним, в пугающей глубине, парит туманом и переливается змеиным переплетением течений никогда не замерзающая Большая Река, и дрожит во вспучивающейся черноте её отражение машинного зала: ртутные трубки, синий свет.
А небо светлее и светлее. Белая снежная равнина, и на ней - черные точки, разбредающиеся в разные стороны. Пять километров по снегу на ту сторону водохранилища, обжигающий чай из термоса, скрип лезвия ледобура о метровой толщины лёд. И, когда угреешься, сидя на ящике над лункой, первая поклевка: полосатый красноперый окунь. Пока он бьется на льду у лунки, отец терпеливо разматывает созданную мной великолепную "бороду" из лески и посмеивается: ну, азарт.
А лед лежит краями по берегам: за зиму часть воды уходит через плотину, и то и дело слышно, как треснет под ногами: осадка. Днем, на солнце, если заглянуть в ледяной излом на берегу - видно на метры вглубь. Зеленоватое мерцание, повисший между землей и небом сучок, солнечный луч где-то пробился сквозь снег на льдине.
Так и останется в памяти: зеленоватое мерцание во льду, костер из плавника на берегу - греться и обедать, "именная" железная кружка с нелепым медвежонком в три краски с душистым чаем и куском лимона, лайки какие-то приблудные, ледяные бисеринки на играющей в лунке леске, и еще - как три окуня, отогревшись дома, вечером плавают в ванной в красном полиэтиленовом тазу, шевеля плавниками и кутаясь в полосы. И в постель их взять почему-то нельзя...
...Вот какая раньше рыбалка была.А теперь чо? Сижу на жопе в офисе, пью какаву несквик из фарфоровой кружки с цветами, как дурак, веришь? И в ящике у меня - бумага, только на растопку и годная. Но ни одной мормышки.
И не предвидится.
А Ваня, редактор мой по политике, думает, я о деньгах грущу.
А я ему так скажу: не жили, Вань, богато, нехуй и начинать.
И на рыбалку больше ни ногой.
Потому расстройство одно.