no subject

[yr]

Ферзь.
Вовчик Ферзь был вор, татарчонок, вьющаяся прядь немытых волос липла ко лбу, и глаз у него недобрый был.
Поганый был вор Ферзь: крал у своих.
Зачем Юрка его притащил - никто не знал. Скорее всего - ему было просто интересно. Вовчик был причастен и погружен. Знал, кто, кому и сколько проиграл в карты, кого зарезали в новых кварталах, вообще строил из себя человека в курсе и носил в кармане ксиву внештатного сотрудника милиции, причем не стеснялся ей пользоваться для всякой мелкой надобности.
У Ферзя была смешная квартира: второй этаж старого дома в центре, с выходом на чердак, певучей деревянной лестницей подъезда на две квартиры и ставнями на окнах. Кухня выходила на главную улицу города, а из комнаты можно было тихо слинять на крышу сарайчика и в темные тоннели арок проходных дворов: это редкость у нас, но в старом центре тогда такие дворы были. Если забраться на крыши проросших из тамошней земли высотных кирпичных домов для непростых людей, можно было увидеть и часы на башне мэрии (ну да, горсовета), и маленький огородик, разведенный хозяевами бревенчатой избушки на каменном подклете, застывшей анахронизмом посреди асфальта - не то огород, не то газон.
На чердаке Ферзь хранил обрез, выторгованный, по его рассказам, "за сто шестьдесят мелодий". Горсть гонконгских часов "Монтана", о шестнадцати мелодиях каждые, примета времени, изъятая братвой у китайцев проходящего поезда номер один "Москва-Пекин", а уж как они к Ферзю попали... Обрез был тёртый, увесистый, и к нему прилагалась заява в милицию: "нашел, несу сдавать". И каждый раз, когда неправильно скрипела дверь внизу и тяжелые шаги заставляли лестницу ходить ходуном, глаза его загорались маслянистым огнем: изгибаясь, чтобы не тревожить занавеску, Ферзь выглядывал на улицу и цепко оглядывал окрестности. Потом облегченно вздыхал: не ко мне.
Позже он был участником каких-то дурацких историй, пахнущих мазутом, полных шума крови в ушах, внезапных ночных разгрузок чужих вагонов на товарной станции, где многоголосое эхо диспетчера спрашивает под негромкий стук колес состава с сортировочной горки "пип-ми-ми-ми-михалыч-лыч-ты-стрелку-перевел-ревел-вел-веллл?" и резкий свет прожекторов отражается в плавных изгибах натруженых рельс. Но это потом.
А тогда весна была, мы уехали на весь день в леса, на Ворота - так, без дела шароёбиться. Ворота - это голец каменный, из вершины сопки торчащий, камень нагрет солнцем, девки с парнями лазают, прочий люд ходит, сосны кругом. Ну, весна. Ферзя зачем-то с собой взяли. А как высоко полезли - шмотьё и жратву бросили в неприметном месте: там вроде водяного перемирия всегда, чужого не берут.
Долго ли, коротко ли ходили, высоко ли залезли, не помню, а всё впечатления. Я так и вовсе на ватных ногах вернулся к барахлу нашему: на обратном пути выебнуться решил да со скалы слетел спиной вниз. Пока летел - завещание начал составлять, там высоко было, но только начал: как дался жопой о сук сосновый в ногу толщиной, так завещание и выбило из головы - дерево это обнимал, как твой Есенин берёзку, только не плакал, потому мужык.
А в шмотье порылся кто-то. Ну, часы мои ушли, америкосом знакомым подаренные. У Юрки - трояк спёрли. А самое обидное - ножик швейцарский, с красной ручкой и никелированным крестом на ней, о ножовке и пассатижах крошечных, а всего лезвий пятнадцать там было. Пропал с концами.
Ну пропал и пропал, что теперь: я вообще не думал - живой и ладно. На обратном пути, пока вёрст семь по лесу шли, вспомнил, что сверху отлучался Вовчик, но... Пустой вроде идет, а что в карманцах у него - все равно не сведаешь. Да и - не о том думалось, о вечном.
На остановке автобусной у дома ферзёва разошлись тогда и поллета не виделись: наверное, делали чего-то. Да и не хотелось - осадочек, как говорится, остался.
В следующий раз я к Ферзю сам зашел. Случайно.
Матерый его папаня открыл дверь, сказал:
- Нету его, будет. Сядь там, жди.
Я не спешил. Сел в комнате, закурил в окошко: у Вовчика можно было, папаня его сам смолил как паровоз, и на нас, пацанов, ему насрать было.
Гляжу - лежит ножик швейцарский, о пятнадцати лезвиях. Одно сломано, правда, а так - один в один.
Ах ты, думаю, сука такая Вовчик Ферзь, поганый вор.
Ножик в карман сунул. Буркнул папане его - "ждать не буду, ушел". И ушел.
С неделю тихо было.
Потом звонок.
За дверью - рожа Вовчикова, нос ломаный, прядь ко лбу липнет, глаз бешеный.
- Здорово - говорю. - Чо хотел?
- Ты ко мне заходил?
- Ну.
- Я ножик-то не брал тогда. Его батя на рынке купил. У муделя какого-то. За четвертной.
- И? - говорю.
- Не, понятно всё. Четвертной бате надо отдать...
Смотрит, а зрачки - как стволы обреза того.
Волком смотрит.

Я отдал. Не четвертной, правда, а червонец. Больше не было.
Откуда в 14 лет четвертной?
Но вспомнил вот Вовчика Ферзя сейчас и думаю: это ж кем надо быть, чтобы мало вещь чужую спиздить, это я как раз могу понять - цацка такая была, что по тем временам не уберечь. Но вот так приехать потом.
Я бы не смог.
Я ему почти поверил тогда.
И правильно везде написано. На каждом заборе. В каждом лифте.
Лох - это судьба.