yr | (no subject)

В то лето непрерывно светило солнце.
Такое ощущение, что его даже на ночь не выключали.
Слабая надежда на утреннюю прохладу тонула в мягком битуме подъездной дорожки, оставаясь в нем навсегда, как отпечатки растоптанных кросовок, а из распахнутых в зелень лета ворот конюшен уже несло, не поверите, конюшней.
Я никогда особо не любил лошадей.
Я вообще мало кого любил в жизни, и не раскаиваюсь в этом до сих пор: много званых, да мало избранных и вся такая байда, и вообще она оказалась такой сукой, и еще одна она тоже, и вообще я предпочитаю с женщинами дружить: от них тогда вреда меньше.
Сам я, конечно, тоже подонок, кто бы спорил.
Ну да ладно.
Лошадей у меня было десять.
Пятеро были - солдаты регулярной армии, кони для покатушек, отставные и забракованные спортсмены. А пятеро - элита, блять, буденновцы - серо-стальные, как шинели, здоровенные мускулистые зубастые суки, такие кони, что впору пускать их в Госдуму. Чтобы они там метались, озверелые, по залам и коридорам, ржа зло и скалясь, били бы копытами в трехметровые двери и пожирали слабую плоть человечью, вынимая депутатов из-под разбитых подковами кресел.
Мощные такие кони.
День начинался с регулярной армии.
Тачка объемом с ванну постепенно наполнялась навозом и обоссаными опилками. Гастритная кислота плескалась в желудке, отравляя парами мозг. Сено втыкалось в решетчатые кормушки, тщательно перебранное руками: лошади такие безрукие люди - им ни за что не вытащить изо рта проволоку или веревку. А внутри у них могучая пердящая перистальтика свивает из проволоки убийственный штопор, а веревка режет коняжьи потроха как бритва - и эта огромная мясная туша дохнет, как младенец, не успев сказать "мама".
Веревка каждый раз была обещана двоим.
Первому - здоровенному спортсмену с какой-то болезнью связок: он не мог выступать на соревнованиях, но молод был и задорен, и так и норовил припереть тебя теплым боком к стене денника, ёбнуть хвостом по роже или объяснить, что именно лошади любят в людях.
Острые локти спасали от растирания об стену - ёбнешь ему посильнее между ребер и он стоит послушный целых две минуты, пока ты чешешь его скребком. Но как только ты повернешься спиной к наглой лошажьей башке - начинается самое интересное.
Он же лошадь, ему ж приятно.
И он благодарно прикусывает тебя за то, что больше всего лошади любят в людях - за напряженную (ты поднимаешь ведро) мышцу между ключицей и шеей.
Вот опять о любви: неистребимая же страсть. Ну раз со всей дури кулаком въезжаешь ему по губам, ну два, ну пять. Ну уебешь ведром по башке - выкатит слепящий белок глаза, обожжет обидой черного зрачка - и пока ты ищешь кожаную эту сбрую, чтобы привязать тупую башку к решетке - тянется уже снова к ключице... Вкусно ему.
Второй, кому вечно обещалась веревка, был Вадик.
Вадик был очень старый лошадь.
Ему было двадцать два года.
Для лошади это - ну как вот нам 80, наверное.
Вадик был красив.
Знаете, как может быть красив отставной военный пенсионер. Не ниже полковника, чтобы стать и выправка, и вбитая годами дисциплины осанка, и бритая до синевы рожа, и гори все кругом огнем - спокойным голосом скажет, что брать и куда нести. Согласно диспозиции.
Вот такой был Вадик.
Перхотный старикашка.
Он не мог работать уже - его, мне кажется, опасались выводить-то лишний раз на поле, и прогулка по коридору меж денников была ему в радость. Он был очень цивилизованный конь. Без фамильярностей. Спокойно ждал чистку и кормежку, и только одно его огорчало - когда я нес мимо охапку душистого клевера. Вадику не полагалось ни стебелька. Тяжелая коням пища клевер, белковая, что ли, и кто не работает - тот вроде как и не ест.
А веревка ему полагалась за перхоть.
Там же как?
Почистили коней - пришел старший конюх.
Чиркнул огрызком ногтя по боку против шерсти - и все.
Или проявилась и погасла в блестящей шерсти темная борозда - и тогда каша из отрубей и воля, или белесый след на боку - и тогда все по-новой - чисть и скреби.
Скребок для лошади - это овальная, с ладошку, дощечка, к которой по периметру прибита зубастая железная полоса. Штука навроде пивной пробки, только большая. Бери и скреби, а щеткой смахивай. Пока не осатанеешь.
И военный пенсионер Вадик драт был скребком до восторга, до синего блеска - но через два часа из-под лоснящейся шерсти показывалась белая отслаивающаяся кожа, и надежда была - что конюх забудет про Вадика. Или что надо будет разгрузить Камаз овса. Или что Вадик съест веревку.
Может быть, поэтому - когда я приваливался спиной к решетке, чтобы покурить - старый конь подходил сзади и дышал теплом в шею.
Наверное, он где-то читал, что никотин убивает лошадь.
Но я курил легкие.