no subject

[yr]

Вот совсем не про татар
Было ему лет тридцать, был он тощий и мосластый. Снимал комнату в коммуналке на Космодамианской набережной, вид на реку, ведомственный дом Минатома, и из окна подъезда под самой крышей видно было кремлевскую башню, какую-то одну, над крышами старого центра. За окном напротив югославы строили банк, в люксовую "Волгу" которого я вьехал потом по зиме на Фрунзенской (дверь, крыло, неприятный ночной разговор), югославы стучали отбойными молотками, звук летел через реку, отскакивая от жестко-стальной воды как пуля от плотного бетона, и впивался в отравленный героином мозг.
За стеной падал с кровати сосед-пенсионер, бесцветный и жуткий алкоголик из вохры, которого целенаправленно спаивал третий жилец коммуналки, чечен, появлявшийся раз в месяц: ставил старому поганцу ящик водки и уезжал, увозя в барсетке свежий отказ от комнаты в свою пользу. Старый, как всякая погань, стоек был, как Горлум - синел, покрывался липким потом, падал, но вставал каждый раз, как боксер-профи: гвозди бы делать из этих людей, от одного гвоздя весь бы дом сгнил. Чечен поил его давно и уважал по-своему, он же знал, что дед пьет. У него период был - у трезвого два часа, у пьяного - три, по нему часы можно было проверять, как он с кровати рушился на рассохшийся и годами не мытый паркет. Вся квартира ухала: под полами-то сантиметров двадцать пустоты, а стены - каркас с дранкой, гвоздя не забить... Жилец просыпался, бодяжил, натягивал варево в десятикубовый шприц через ватку, мазал мимо вены в темноте, пробовал еще и тихо шипел. Шприц летел в щель между диваном и стеной, и снова становилось тихо.
Он не платил за комнату пару месяцев, и живая как ртуть хозяйка наведалась раза три со своей "Щелковской" (треха в панельном, дочка на выданье, чисто отмытые руки с аккуратными ногтями и быстрыми пальцами, шелест зеленых десяток и двадцаток), да отступилась: подала только объяву в "Из рук в руки" о сдаче комнаты - пусть, мол, претендент разбирается. И свалила на свой северо-восток.
А тут и клиенты объявились.
Она открыла дверь комнаты своим ключом - обошлась бы и без, в разбитой и колючей занозами выемке для замка торчал на двух кривых шурупах измятый металл, вошла.
Он лежал на кровати в штанах и куртке на голое тело, мертвый.
Слюнявая пена засохла вокруг рта, ноги были синие, он даже не пах еще.
Все всегда решается к обоюдному удовольствию участвующих в деле сторон.
Куда делся потенциальный жилец - она не заметила.
...Я снял эту комнату через несколько дней - мне некуда было идти: нас выперли с очередной квартиры. За диваном обнаружилась пара сотен шприцов и ватных комочков. В шкафу среди очевидного фэнтезийного говна - очень странный сборник Лазарчука, который и по сю пору живет на моей книжной полке.
А молодая жена сказала:
- Знаешь... Я там нашла какую-то вонючую зеленую дрянь типа пластилина.
- Много? - с надеждой спросил ее я.
- Ну, так - она показала свой маленький тогда кулачок.
Ого! - сказал себе я.
Как-то я быстро смекнул, что это был за "пластилин".
- Давай - попросил - Куда дела?
Простодушная молодая супруга убила:
- Выбросила. В окно. - И повела по воздуху рукой...
У нее вообще тенденция была. Через год она выкинула в окно кусок сирийского гашиша, который мне подарили знакомые мазафаки. Да что там. Приличный такой кусок, да. Так и не довелось.
...И еще полгода звук югославских отбойных молотков впивался по утрам в мой, отравленный попойкой в очередной конторе, мозг.
А по вечерам мы пили чай с изумительными малюсенькими шоколадками "Hershey`s kisses" (не знает кто, где купить?) - в местном супермаркете перепутали ценники и продавали полукилограммовую упаковку по цене двухсот-. Мы не спешили исправлять их ошибку.
Я только иногда думаю: я спал на диване, где за неделю до того умер молодой наркоман.
Я мог бы быть таким же: я тоже люблю Лазарчука.
Но в-общем-то меня это нимало не ебет.
Так уж вышло.