![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
yrНа окраине - слякоть, натоптанная каша из снега и нечистой воды у метро, и по просторному холлу станции тянутся две мокрых дорожки следов - широкая по правому перрону и рваная стежка - по левому: две остановки до конечной. Следы ложной весны, московская оттепель, мартовский вздох.
А в вагоне, в конце, где над вечно закрытой дверью в торце - три амперметра да два манометра (ампермЕтра и манОметра, прошу учесть, так что ритмически фраза вполне уравновешена) - сидят друг против друга четверо неприлично молодых людей. Самый здоровый, кровь с молоком детина с приклееной к лицу самодовольной улыбочкой, подставил плечо спутнице - девичья упоительная плавность, светло-русые волосы, прядь выпадает из-за совершенного уха и стелется по щеке с то и дело возникающей ямочкой: мраморное лицо раз в минуту освещается спокойной улыбкой. Легко представляешь, как тянется она с утра в постели, никуда не спеша, как ищет в складках одеяла пульт от телека - на четвереньках, и грудь качается, подсвеченная отраженным светом, и как ступая по холодному полу пальцами ног (изящно выгнутый сильный подъем ступни) бежит она в душ под бодрый ритм музыкального канала.
На противоположном сиденье - еще двое, не мальчики, но и не мужи еще, промежуточное звено между щенком и зверем. Один - этакий Коля Герасимов, ершистый затылок, веселый взгляд без тени рефлексии, быстрое и любопытное движение глаз. Именно ему улыбается с плеча своего молодого человека девушка - и он смотрит на нее уверенно и насмешливо: они связаны игрой глаз и улыбок, и тот, на чьем плече спит она, из-под прикрытых век чуть тревожно ловит блики этой игры на лице парня напротив.
Четвертый не вызывает вообще никакого интереса - лицо, как выключенный монитор, а в ушах заглушки эмпэтри-плеера.
Вагон, покачиваясь, летит к центру, постепенно заполняясь полу- и просто пьяными людьми, и каждый раз, когда он притормаживает перед станцией, тот манометр, что правее над дверью, тревожно дергает стрелкой, показывая почти двойку: наверное, давление в тормозной магистрали. Ритм его почти совпадает с частотой улыбок девушки - а она выдумала новую игру: не знаю, что она видит на лице партнера, но смеется, блестя ровным рядом зубов - и каждый раз проводит по верхней губе, едва касаясь ее, розовым и перламутровым языком. Даже не глядя на приборы, я чувствую, как растет напряжение между сидящими, и вдруг задумываюсь: это ж не просто картинка, это жизнь, и только смешливая девушка может думать, что прошлое останется в тоннеле запертым непрошибаемой пробкой нового года, не оставив на будущем никаких следов.
А на самом деле, наверное, так: тот, который подставил плечо, доминирующий и вальяжный самец с улыбочкой, может ведь и жениться. Очень уж плавна она в движениях, очень по-женски текуча, и молодость - сомнительная защита. Тот, который напротив - так с ним еще проще: однажды он войдет в их семейный дом, возвратясь - из армии ли, из дальней поездки, где из женщин только овцы, и увидит ее - склонившуюся над глажкой и растрепанную поутру, и удивится - эта ли женщина показывала ему язык, когда им не было двадцати? И будет искать ее, прижав к столу и навалившись сзади, требуя вернуть утраченное детство, но находить только оплывшую грудь и запах мыла... И смирится, тёртый парень с уверенным взглядом без тени рефлексии, и будет пить пиво с ее мужем у футбольного телевизора, потому что кому нужны драки за выработанный ресурс? И тут я вижу руки четвертого, того, что сидит, выключив лицо - его пальцы ломает какой-то странный и тревожный танец, они тоже подчинены ритму, ритму, в котором живет весь этот конец вагона серпуховской линии: девушка улыбнется, манометр дернется, блеснет глазами отчетливый, лениво зыркнет из-под век вальяжный - и натянутся сухожилия на собранных в кулаки руках четвертого.
- Ха! Я знаю эту трясучку. Это любовь штоли? - думаю я себе.
Я вдруг улыбаюсь внутри: вот этот четвертый знает, что он последний в очереди, и если девушка и даст ему - то из жалости (а она и из жалости ему не даст). Но когда случится вся эта банальщина с пивом у телевизора, они встретятся однажды все четверо в кабаке на годовщине выпускного. И тогда он станет единственным, кому бы она дала, как девочка: история справедлива. Даже в том, что она не будет ему нужна, и он вздрогнет, вспомнив об этой своей любови, мысленно показав ей средний палец на правой руке.
История вообще справедлива, думаю я, поднимаясь на эскалаторе в городской центр.
Брусчатку тротуаров Пушкинской площади мочит серый весенний дождь декабря.
И низкое московское небо, отражаясь в лужах, делает город глубже.
А в вагоне, в конце, где над вечно закрытой дверью в торце - три амперметра да два манометра (ампермЕтра и манОметра, прошу учесть, так что ритмически фраза вполне уравновешена) - сидят друг против друга четверо неприлично молодых людей. Самый здоровый, кровь с молоком детина с приклееной к лицу самодовольной улыбочкой, подставил плечо спутнице - девичья упоительная плавность, светло-русые волосы, прядь выпадает из-за совершенного уха и стелется по щеке с то и дело возникающей ямочкой: мраморное лицо раз в минуту освещается спокойной улыбкой. Легко представляешь, как тянется она с утра в постели, никуда не спеша, как ищет в складках одеяла пульт от телека - на четвереньках, и грудь качается, подсвеченная отраженным светом, и как ступая по холодному полу пальцами ног (изящно выгнутый сильный подъем ступни) бежит она в душ под бодрый ритм музыкального канала.
На противоположном сиденье - еще двое, не мальчики, но и не мужи еще, промежуточное звено между щенком и зверем. Один - этакий Коля Герасимов, ершистый затылок, веселый взгляд без тени рефлексии, быстрое и любопытное движение глаз. Именно ему улыбается с плеча своего молодого человека девушка - и он смотрит на нее уверенно и насмешливо: они связаны игрой глаз и улыбок, и тот, на чьем плече спит она, из-под прикрытых век чуть тревожно ловит блики этой игры на лице парня напротив.
Четвертый не вызывает вообще никакого интереса - лицо, как выключенный монитор, а в ушах заглушки эмпэтри-плеера.
Вагон, покачиваясь, летит к центру, постепенно заполняясь полу- и просто пьяными людьми, и каждый раз, когда он притормаживает перед станцией, тот манометр, что правее над дверью, тревожно дергает стрелкой, показывая почти двойку: наверное, давление в тормозной магистрали. Ритм его почти совпадает с частотой улыбок девушки - а она выдумала новую игру: не знаю, что она видит на лице партнера, но смеется, блестя ровным рядом зубов - и каждый раз проводит по верхней губе, едва касаясь ее, розовым и перламутровым языком. Даже не глядя на приборы, я чувствую, как растет напряжение между сидящими, и вдруг задумываюсь: это ж не просто картинка, это жизнь, и только смешливая девушка может думать, что прошлое останется в тоннеле запертым непрошибаемой пробкой нового года, не оставив на будущем никаких следов.
А на самом деле, наверное, так: тот, который подставил плечо, доминирующий и вальяжный самец с улыбочкой, может ведь и жениться. Очень уж плавна она в движениях, очень по-женски текуча, и молодость - сомнительная защита. Тот, который напротив - так с ним еще проще: однажды он войдет в их семейный дом, возвратясь - из армии ли, из дальней поездки, где из женщин только овцы, и увидит ее - склонившуюся над глажкой и растрепанную поутру, и удивится - эта ли женщина показывала ему язык, когда им не было двадцати? И будет искать ее, прижав к столу и навалившись сзади, требуя вернуть утраченное детство, но находить только оплывшую грудь и запах мыла... И смирится, тёртый парень с уверенным взглядом без тени рефлексии, и будет пить пиво с ее мужем у футбольного телевизора, потому что кому нужны драки за выработанный ресурс? И тут я вижу руки четвертого, того, что сидит, выключив лицо - его пальцы ломает какой-то странный и тревожный танец, они тоже подчинены ритму, ритму, в котором живет весь этот конец вагона серпуховской линии: девушка улыбнется, манометр дернется, блеснет глазами отчетливый, лениво зыркнет из-под век вальяжный - и натянутся сухожилия на собранных в кулаки руках четвертого.
- Ха! Я знаю эту трясучку. Это любовь штоли? - думаю я себе.
Я вдруг улыбаюсь внутри: вот этот четвертый знает, что он последний в очереди, и если девушка и даст ему - то из жалости (а она и из жалости ему не даст). Но когда случится вся эта банальщина с пивом у телевизора, они встретятся однажды все четверо в кабаке на годовщине выпускного. И тогда он станет единственным, кому бы она дала, как девочка: история справедлива. Даже в том, что она не будет ему нужна, и он вздрогнет, вспомнив об этой своей любови, мысленно показав ей средний палец на правой руке.
История вообще справедлива, думаю я, поднимаясь на эскалаторе в городской центр.
Брусчатку тротуаров Пушкинской площади мочит серый весенний дождь декабря.
И низкое московское небо, отражаясь в лужах, делает город глубже.
