потому что так надо

[yr]

Ночь была кристаллически твердая - сапфировое, аметистовое небо, драгоценная прозрачность, голубые искры звезд, и как и положено в камне - звуки долетали стремительно и звонко, а шума при этом не было, наоборот - стояла дикая, неживая какая-то тишь. Слышно было, как докурив, захлопнул форточку мужик в доме напротив - брякнуло стекло в расхлябанной раме, лязгнул блестючий замочек, ударился об асфальт, рассыпая искры, окурок. Казалось - щелкни языком - и звонкий звук этот, пронизав стеклистую ночь, вернется к тебе отраженным от звезд.
- Куришь? - нежное дыхание в ухе. Вот ведь интуиция у человека, знает - ночь тверда и звукопроводна. Голос отчетливо слышен - густой, глубокий, но негромкий - в пяти метрах не поймешь - говорят? Показалось?
- Угу.
Сзади прижалась, обняв - ненавязчиво, не повисая, распластав по лопаткам нежное тепло голой груди:
- Погоди.
Босые шаги в комнате, шорохи.
- Знаешь... Тебе тошно завтра будет, и мне будет, но ты не злись... - на плечи легла уютная тяжесть ношеной мужской куртки. - Ты живи, и я буду. И если ты не захочешь вдруг - ты не приходи и не звони, я пойму.
Привалился к стене у балконной двери, выпуская дым носом, пальцы у рта держат сигарету, перечеркнув губы: им так хочется сказать вежливое, а честные пальцы перечеркивают слова, показывают - сейчас совру, что ни скажу, правдой не будет, и так сладок - тянуть бы его и тянуть - вкус этого молчания: смотри - любые слова сейчас будут враньем, я показываю это пальцами у губ, но я молчу, потому что это единственный способ не врать.
Ждала ответа, поняла, кивнула - глаза огромные, обняла ногой косяк балконной двери. Какие они трогательно-нелепые - после. Трогательно-нелепые. Машинально сунул руку в карман куртки: все как у себя - моток изоленты, израсходованный на две трети, замок от сломавшейся молнии, зажигалка. Сказал хрипло:
- Знаешь... - Она смотрела на пальцы его ног, жмущиеся на цементном полу балкона, но подняла глаза - немного испуганно, ожидая услышать то, чего слышать не хочется, ведь все так хрупко и хорошо...
- Слушай. Я вот думаю тут... - повел плечами, осязая себя в куртке чужого мужа, но ощущая - каким-то гипертрофированно живым, каким-то одним за всех, каким-то нужным: - Вот в такие моменты вдруг понимаешь: мы все - люди. Я стою вот, пальцы мерзнут, в чужой куртке, но то, что было - было, и небывшим его не сделать, понимаешь? И вот эта цепочка человечьего тепла - она тянется, тянется, из года в год, из века в век, и вот эта сцена наша с тобой... Всё было хорошо и правильно.
Улыбнулся растерянно, в глазах зажглись дурковатые искры:
- Знаешь, вот был бы я писатель, который бы такую книжку сочинил - про жизнь и про тепло, я бы в начале там бы и написал бы: всем, у кого муж в отъезде, всем, кто сам не дома - и всем - переступил с ноги на ногу - у кого когда-нибудь мерзли пальцы на бетонном полу чужого балкона, посвящает автор эти искренние строки... - и улыбнулся проказливо во всю рожу.
...Диванная подушка отскочила от головы, она сказала, задыхаясь: - Дурак!
Испуганно посмотрел: неужели все зря? Но она уже смеялась, и тогда он тоже засмеялся, и они так и хохотали на балконе в сине-хрустальной ночи, глупые голые люди.