полно мелочи

[yr]

...Такие автоматы, алюминиевая полубудка на квадратного сечения ноге и синий почему-то сам аппарат, и снег у ноги этого автомата всегда обоссан - судя по всему, не только собаками. Его руки замерзли и кончики пальцев онемели от прикосновения холодного металла монет в простуженном кармане - хорошо, что не одна, но ставшими пластиковыми на морозе пальцами не определить, сколько их - две, три? Вынул, сжав руку горстью; синий ртутный фонарь не добивал, только через боковое стекло ложился на плечо и руку треугольник мертвенного света; три.
...Как она теребила испуганно полы его пальто, цепко впившись в них тонкими, с натянувшейся кожей нервными пальцами, вспомнилось вдруг. И вспомнилось ощущение - не безумия, нет, но подкрадывающегося безумия в этих щуплых испуганных руках. Он нужен был ей, очень нужен. Это тепло, когда ты кому-то так нужен, да?
- Только ты позвони мне обязательно, ладно? Потому что потом я уеду оттуда и мы потеряемся. Позвонишь?
Он улыбнулся, тяжесть пальто повисла на поднятой к монетоприемнику руке. Вспомнил, как сказал тогда:
- Конечно, позвоню - и вдруг всплыло: он подумал тогда, что где-то фальшивит, и поспешил спрятать глаза под веками, касаясь ее губ губами, но потом опять кружилась голова и эта странная ненатуральность его голоса потерялась в шелесте ее платья.
- Молодой человек!
Он обернулся на голос: бабка какая-то. Чего ей?
- Вы можете побыстрее? Мне скорую надо вызвать, у меня там подруга упала...
Он попытался одновременно выйти из будки и сделать приглашающий жест в сторону телефона, саданулся бровью об алюминиевое ледяное ребро, а сжатой в щепоть рукой с монетками, махнув неловко, задел железную полочку, прикрученную какого-то жуткого вида болтами, и от сочетания двух этих болей - острой и отрезвляющей в голове и тупой и безжалостной в ледяных пальцах вдруг рассыпался в будке короткий монетный дребезг.
Чертыхаясь, шагнул в сторону, чуть не выколов еще и незажмуренный глаз веткой, уступая бабке телефон. Здесь было темнее, и сугроб с телефоном выделялся светлым пятном перед глазами: три прорези от трех монеток, пробитые в желтом (он это знал), но зеленоватом от голубого света ртутных паров фонаря снегу.
"- Только ты позвони мне обязательно...", вот и все, вот и все, "только ты позвони" - подумалось. Невозможно было представить, как замерзшими руками и носками ботинок он ищет в этом желтом ледяном крошеве кругляшки монет. Мало ли кто тут ссал, и вообще. Он брезгливо подышал на окончательно обледеневшие пальцы - потом вспомнил, что это лишь игра воображения, и брезгливость ушла, подышал еще, сунул руки в пустые, кроме бумажного шёлка автобусного билета, карманы, и пошел по улице, сам пока не осознавая куда.
Бросилось еще вдруг искушением в глаза пятнышко металлического блеска на истоптанном снегу - но это была не монетка, это была пивная пробка, и он вдруг подумал, что и не хотел бы, чтобы это была монетка. Втянув ноздрями морозный воздух, поднял голову (бровь еще ныла: чуть кривился на правую сторону, щуря глаз) и вспомнив анекдот, сказал вдруг отчетливо, будто просыпаясь:
- Да пошла ты в жопу со своим утюгом!
Встречная парочка обтекла его испуганно; он улыбнулся им почти влюбленно. Представил вдруг, как бы он говорил кому-то эти смешные слова - "только ты позвони", заглядывая в глаза: не было бы ничего хорошего для этой истории ни в настоящем, ни в будущем, только просьба и последующие отношения должника и кредитора, всякая такая история, так что и слава богу. И плыли перед его глазами прорези в снегу от просыпанных монеток, как могила нерожденного романа, как достойный финал, и усмешка кривила губы: дешево отделался.
***
- Знаешь, он так смотрит, что я... - рука рисует в воздухе иероглиф предельной нежности. - Такой смешной... Открывает рот... и ничего не говорит. Будто передумал. Сказал бы хоть - ты звони, не исчезай. Каждый раз как последний - и мне кажется, если я не позвоню...
Она смотрит на пепел, будто ищет определенности хотя бы в нем.
- Дай, кстати, монетку? Нет? - и добавляет со странной интонацией: - А у него в карманах всегда полно мелочи.