no subject

[yr]

У нас сегодня дождь.
Хотел написать - "и скверно", манеру цеплять к словам слова не истребишь же в себе - но скверны никакой нет, у нас сегодня просто дождь. Под балконом шлепают мокрыми листьями медленные грустные деревья. Однако же мы не виделись, наверное, сто лет.
И эти сто лет похожи на правду, на настоящую прожитую половину жизни, хоть порой и бывает: оглянешься, а и нет ничего. Ну да это у всех, у всех, пустое.
Недавно встретил на улице знакомого - когда-то мы были друзьями. Вообще все чаще приходится употреблять эту формулу; поначалу было немножко стыдно - как же так вот отказываться от дружбы, разве бывает она не навсегда? - а теперь и ничего. Теперь многое становится "и ничего" - это говорю вам я, неопрятный старик чуть за тридцать; в жизни так бывает. Вы скажете - какой ты старик, "человек такими возможностями не обладает", а я отвечу вам чеканным: "зато я обладаю возможностью бывать неопрятным стариком", и простите за парафраз.
Этот, из когда-то-друзей, в тот день пришел домой в ажитации и рассказал жене: сегодня, мол, встретил на улице меня - "так ты представляешь, у него полбашки седой!" Слушая пересказ (мы же любим иногда услышать о себе), поймал себя на мысли, что отвечаю ему - там, внутри головы. Отвечаю ворчливым "С вами поседеешь, бесы"...
И вспомнил вот такую историю о том, как бесы невозбранно ходят меж людей. Да, да, аллюзии и реминисценции. Было это давно, но если кто тут и узнает себя - помните, "я вашего имени не называл".

...Еще один друг моего детства, тонкий психолог, хуё-моё, неоправданно толстый витязь при бороде и светлых чуть вьющихся волосах, очень любил девушек. При этом то ли врал бессовестно, то ли правду баял - мол, папа у него настоящий немецкий фон-барон, и однажды сын папы сядет в спрятанный с войны в стогу антикварный панцерваген "Пантера", и лязгая траками по красному граниту и подзолам Центральной Сибири, двинется на Запад, к сердцу родины своих тевтонских предков. Мама же его, женщина строгая и властная, жила в соседнем городе, а потому подробностей из первоисточника мы не знали.
Был он при том студент-медик, звезда на - как-то это смешно у них называлось, когда студентов водят в больницу? - а, да, "уходе за больными", переименованном остроумцами в "уход больных"; вышло по-писанному: когда наш герой в белом халате (борода, волосы) зашел в палату к старушкам, они пытались приложиться к руке и просили об отпущении грехов. Жестокосердый только отнекивался, но бабки радовались - надеялись уговорить.
Поскольку был он, повторюсь, тонкий психолог, девки наши любили с ним болтать; однако ж не более. Но тайн он был причастен, и пользовался ими с макиавеллиевским умением и иезуитским успехом; не раз и не два заходил и скромный автор этих строк в его холостяцкую келью за намеком ли, надеждою ли или только отзывом об этой Надежде, чтобы в оговорке - а никто не знал никогда, оговорка ли это - найти утешение своему израненному сердцу. Да, не раз и не два. Заходил, расположась на койке-вертолете, пил гранулированный час CTC, заваренный до густоты сгущенки, смотрел на вбитый в стену корабельный кованый гвоздь длиной в полметра (с той стороны, в другой студенческой комнате на острие этого гвоздя висел не то приемник, не то гитара; попытка вытащить его при переезде закончилась скандалом: у соседей рушился быт). Вел неспешную беседу под болеро Равеля (на пластинке, на пластинке!), до утра, до света, и сонно влекся потом на первом троллейбусе - досыпать к другому другу. Порой умиротворенный, а порой и матерясь - не зря дразнили временами тевтонского нашего друга - "толстый жирный поезд пассажырный": на больные мозоли он наступать умел.
А потом он однажды собрал волю в кулак и уехал из города на запад, обычным поездом, зеленым, как зимняя тоска в зимовье и черным, как наша зависть; говорили, что доехал до Москвы и то ли преуспел, то ли не преуспел; был даже телефонный звонок в какие-то гости, где и я молчаливым свидетелем мед-пиво пил, и разнеслась с той поры весть, что чуть ли наш герой не женится, бо в шоколаде с ног до головы, голова его - чистое золото, а уста его сахарные. Ну и поделом.
Потом и я покинул родные просторы в пользу столичного лоску, так что судьбы наши совсем перестали быть параллельны и устремились, как пересекающиеся прямые, от общей точки в бесконечности; каждая - в свою.
Но время шло. Он всплыл в Сибири - облезлый и обветренный, оглушенный лязгом товарных поездов и очумевший в нервном сне электричек, велика Россия. И зажил тихо и мирно, и никто не считал его дней. Никто бы и не счёл - да в одной странной компании вдруг промелькнула в середине девяностых знакомая фамилия, а, что да как?
- Да ты понимаешь... - сказали мне. Он тут приехал, такой весь с харизмою, и все прямо кипятком ссали. Ссылались на, говорили о, поверяли и испытывали, в-общем, обычная колготня.
Я кивал, узнавая картину по интонации: да-да, именно так ему и должно было развернуться, не отягощенному прошлым и свидетелями; кивал и слушал. Спросил только - чего ж он не тут. Интонация вдруг сломалась:
- Ты только с N*. о нем не говори. И с M*. не говори, и с K*...
Я кивнул машинально, готовый слушать, но история оказалась коротка:
- Понимаешь... В один прекрасный день оказалось, что он их всех заразил триппером. Неловко, в-общем, вышло. И тогда он уехал.
Мне ничего не оставалось, как снова глупо кивнуть.
Прошла еще пара лет.
Однажды мы снова встретились. Было лето 199*-го, конец сибирского лета: асфальт серый, камень теплый, а небо выцветало к полудню, но сыпало горсти звезд по ночам. Пыль облепляла тополя на проспекте М*., а мы шли по этому проспекту от одной общей подруги из тех же незапамятных времен и ругались. Я буровил что-то про ответственность и "делать мир лучше", он справедливо спрашивал "для кого?" и говорил - и красиво, надо сказать, говорил - о свободе и воле, о каком-то, прости Господи, пути, чуть ли не с большой буквы, я ехидно подначивал - мол, ты выбрал хороший Путь, Путь Триппера. Можно даже мемуар издать, только надо перевесть на английский - "The Tripper`s Way". Он довольно посмеивался; умение превратить собственный неуспех в непонятый толпою перфоманс, ругань продолжалась. Разница в весовых категориях всегда вынуждала нас говорить; дрались мы один раз, и то из-за стакана смешанного с портвейном спирта.
Мы шли и ругались, и он сказал:
- Пойдем, я тебя хочу кое с кем познакомить.
Я вздохнул и брезгливо скривился: ага, сейчас будет какой-нибудь патлатый маргинал и портвейн в песочнице; не хотелось, отвык. Однако вошли в контору, он попросил подождать и ушел. Я ждал и думал:
- С кем-то познакомить. С кем-то. С кем-то...
У "кого-то" были блестящие темные с рыжинкой волосы до талии, хорошая фигура, гордая посадка головы. Повисла неловкая фраза - типа, мол, вот. Глаза ее были еще темнее моих, карие в черноту. И что-то было в глубине, в неуловимом цвете, в вишневой сочности этих глаз.
Я почувствовал, как оборвались все сосуды, как судорога свела все мышцы, как стали ватными ноги - будто на огромной высоте подломилась под ногами стрела башенного крана. Машинально поддерживая разговор, всем еще живым существом я понимал: это ухнуло в звездное небо августа, разверзшееся вдруг под ногами, мое сердце.
Так, собственно, и вышло.
Следующие пять лет моей - и не только - жизни оказались отравлены на удивление разрушительным романом, по недоразумению незамеченным: казалось, мир проспал начало третьей мировой.
А он...
Я помню довольное выражение его глаз, когда он увидел, что проделка его удалась. В конце концов, это действительно редкий успех, так точно и метко познакомить людей; одним махом семерых побивахом. Просто так бывает, что игра становится жизнью, а жизнь игрой.
Я пять лет думал, как бы ему отомстить, а потом забыл.
А больше я ничего о нем не знаю; так, канва. Люди, сыграв в нашей жизни роль, почему-то не умирают трагически и не исчезают никуда, как не лопаются, отразив нас в час грусти, зеркала и не горят, став бессмысленными, фотографии ставших чужими людей. Думаю, однако, что бес оставил его.
Нынешнюю жену его знакомые принимали долго и трудно. Звали за короткую стрижку "тифозной", корили его педофилией. Трое детей, видимое благополучие, а что внутри - я вряд ли когда соберусь узнать; пару лет назад мы пили пиво на балконе у друга и молчали, нам не о чем было говорить.
Вы спросите, что дальше? "Ну откуда мне знать, я все это придумал сам, когда мне не хотелось спать", грустное буги.
Может быть - потому что на улице у нас сегодня дождь.
И теперь уже по-настоящему скверно.