no subject

[yr]

Ночь была морозная, лучи звезд прокалывали неплотную вуаль березовых ветвей на горе - дорога рассекала лес надвое, пальцы немели в перчатках, снег скрипел под ногами громко. Желтый гроб автобуса с горячей по ночному времени печкой - можно подставить под дефлектор штанину и взять с собой на первые секунды немного тепла - катился вниз, подпрыгивая по ухабистой белой дороге, отражаясь в укатанной наледи неярким пятном домашнего света. До дома десять минут быстрым шагом, под горку, мороз хватает за щеки, и когда автобус скрылся за гребнем, спускаясь к далекому приречному совхозу, можно стало бежать - дорога пуста и безжизненна, никто не увидит. А чтобы было нестрашно - можно бормотать себе под нос всякую чушь, да хоть песню про трех танкистов спеть, смешно путая слова. Ночь вокруг, и лучи звезд, и кого понесет в промерзший до звона лес в такое время. Слева светился сквозь стволы деревьев родной - каждая тропинка - район, справа уходил чуть под горку, в складку под нависшей над городом сопкой, густой молодой сосняк, пробивающийся на месте старой березовой рощи. Показалось - там кто-то разговаривает. Показалось. Но песня про танкистов сразу стала звучать глупо и прилипла к губам смерзшимся "наступалагрознаяброня".
Нет.
Не показалось.
В лесу разговаривали.
Точнее, плакали.
Погасив соблазн продолжать движение - ну, всякие слухи ходят: там дачи, под горой, и на них водится кто-то - не то бомжи, не то беглые от армии, всякое говорили - услышал, как гаснет в пространстве звук шагов: скрип, скрип, тишина звенит. Повернул голову на звук, замер, слушая: вот воет давешний автобус. А вот - плачут. Представилось - двое таких серых, шапки на глаза, бушлаты - и серое неблестящее железо тюремных ножей. Еще говорили - одичавшие собаки тут ходят, стая - голов тридцать. Подумалось - тридцать собак-баскервиллей, стало смешно.
Заорал во тьму:
- Э?
Испуганно притихли. Потом детский совсем девчачий голос, неожиданно близко:
- Помогите. Тут ей руку порезали.
Шагнул в снег - наст провалился, под ним - сыпучий, холодный порошок - в кроссовки, выстужая эти косточки на ногах - как они называются? Сами вы голеностоп, слово есть, специальное. У края густого сосняка что-то шевелилось и звуки доносились - будто собака скулит. Луна светила не с той стороны - фигуры прятались в тени деревьев.
Две девочки - лет двенадцати. У одной катятся в снег с правого запястья тяжелые горячие капли.
- Кто?
- Не знаю, он туда убежал - вторая махнула назад, к сопке.
Принял запястье, вышли из тени, задрал рукав глянуть, чуть разогнул кисть - два или три тяжелых, маслянистых жгута крови выбило из порезанных вен. Сжал разрез обратно:
- Пошли.
Заплакала, пошла, ступая неуверенно и неловко, будто во сне.
Заметил, что стало еще холоднее - рука устала до боли, до бессилия. Девчонка всхлипывала, прикинул - не донесу, далековато. Ползли по светлому от луны березняку, спотыкаясь, капля на шаг, капля на шаг.
- Где она живет?
- Ее мать убъет.
- Ее в больницу надо, живет где?
- Вон в том. Пятьдесят восьмая.
Слава богу, крайний дом, и верхний подъезд, уже недалеко. Спуститься метров тридцать по крутому косогору.
Она начала падать. Взял на руки, понял - рухнем вместе, ноги скользят. Положил на спину, руку вложил во вторую - держи, потащил вниз за ворот: так на спине и съехали.
Мать её, усталая женщина, открыла в ночнушке и поползла по стене - еще не обморок, но почти. Брат в куртке на одну майку метнулся к автомату - "скорую", что-то крикнул матери - эхо забило колодец подъезда, не разобрать.
На звук падающих капель в коридор выскочили два котенка - пестрые комки, мордочки тут же перемазались в крови - пнуть их от лужи было некому, все плыли в каком-то ступоре.
- Анальгин есть у вас? Дайте ей таблетку, пусть сосет, он горький. - Вдруг понял, что потерпевшая воет от боли на одной, так за душу берущей ноте, что и не услышишь сразу, думаешь - это в тебе.
Вернулся брат. Приехала скорая.
Можно было идти домой.
Звезды в небе уже не кололись - пока пересек заснеженный двор, даже не затрясло. Никак только не мог понять - резать маленькую девочку в полпервого ночи в лесу? Они сказали - возвращались с дачи подружки, там километра три лесом, а он выскочил. И если порезал - зачем нужно было убегать? Порез на вид - ножевой, причем не очень острый был нож, но - в глубине раны светилась, кажется, кость.
Наврали, конечно. Или неловко тяпнули топором на даче, или все-таки посмотреть решили, что там, внутри.
Крадучись, достал ключи, открыл тяжелую железную дверь. Дома пахло едой.
Я месяц не был, наверное - ну, трудный возраст, первый курс. Ссорились.
В коридоре зажегся свет - неспящий в ночи отец. У него лицо было - нет, я ожидал увидеть "Возвращение блудного сына" в постановке домашнего театра, но не так же буквально. Редкий актер так. Я даже оглянулся - там, сзади, никого не было. Только полоса света из лифта на полу сузилась и погасла - двери закрылись.
- Это с тобой... - сказал папка, показывая рукой, и тут я увидел: джинсы были покрыты коркой крови, ручьями, реками крови. Он взялся за косяк.
- Это - брякнулось неловко - не моё.
- Ты кого-то убил? - спросил странным голосом.
- И сожрал! - не удержался в ответ, замахал руками: - Самоубивицу в лесу нашел. Все уже, уехала на "скорой". Из того дома.
- Ну, тогда - сказал папка - заходи.
Я зашел.
Телец скворчал на сковородке.
Мирно было.
В кои-то веки.