no subject

[yr]

Знаешь, утром и осенью в этом городе cырой асфальт под липами в университетских аллеях особенно чёрен, и листья на нем - такие желтые-желтые, такие бумажные и сырые, и мягкие - только кажется, что они должны греметь как тонкая жесть, а пнешь кучу - они и разлетаются, и тут же падают безвольно, как мокрые тряпки.
И огромные гранитные шары на постаментах - это сейчас в точке соприкосновения их соединяет железная арматурина, а тогда казалось - навались как следует, и массивное тело камня покатится, тяжело спрыгнув с гранитного блока, оставляя на асфальтовой дорожке дымящуюся вмятину и наводя гулом неотвратимого своего движения стылый ужас на редких встречных. Так заблудший электровоз выкатывается из тумана на заброшенной железнодорожной ветке.
Нет, я там не учился - там училась одна моя девушка. Ну, так давно бывшая, что сейчас можно просто говорить - одна, моя. Целовались за углом до головокружения, и изнанка губ - такая упоительно-холодная на вдохе. Иногда интересно - куда оно все девается?
От её - их - комнаты надо было пройти по вытертому паркету до лифтов, и там, за ними, была лестница - пожарная, наверное. Последние три марша как-то с трудом просачивались через все более толстые стены нависающей сталинской громады и упирались в огромную расхлябанную, запертую на цепь с висячим замком двустворчатую дверь. Закрыто.
Но я ж тогда худой был совсем. Если куда голова пролезет - и весь пролезу. Когда на меня машина с домкрата упала однажды, так я об этой худобе давешней жалел те секунды, пока домкрат из-под порога медленно выворачивался - но оказалось, я не сильно растолстел. А тогда - совсем худой был. Навалишься на дверь, цепь загремит, натянется, и щель между створок - сантиметров тридцать. Считай, ворота.
И ты на крыше.
Там хорошо, да.
Двадцать этажей, и полированный камень везде внизу, и если - то наверняка.
А еще - к горизонту паровозик вагон таранит - туда, где город подземный якобы. Странный такой пустырь, это сейчас там понастроили офисов из черного стекла - и еще понастроят, кранов подъемных - что журавлей на болоте, а тогда - руины какие-то торчали к небу, пустыри полынные бурые и всё сверху туманом придавлено, морок один. Знакомец один там человека утопил - зимой полезли они тишком в коллектор, где речка подземная, а он обмерзший был, коллектор-то - от пара подземного - ну и ухнул чувак. Такой же, говорят, бездомный был, из понаехавших. Даже имени вот не осталось.
Я, знаешь - я приходил туда раза три, когда совсем плохо было. Садился на край, свесив ноги над пропастью, и думал: смотри, чувак, этот выход у тебя всегда есть. Всегда есть. Даже если дверь запрут насмерть - ее можно выломать пожарным топором, ты же видел там красный, в сто слоев выкрашенный щит на такой случай? Мало ты так замков переломал. Так что не ссы, прорвемся. Ага? Ага.
Смотри, чувак: ты готов прямо сейчас оттолкнуться руками от вот этого шершавого, на котором сидишь, и сигануть вниз? Вроде нет. А раз нет - я обещаю тебе,мы придем сюда завтра. А теперь вниз.
Мимо ментов, той чеченской осенью поставленных на входе, мимо толпы странных людей у лотка с книгами, на воздух, к каменным ботаникам, гложущим каменную же книгу - и дальше, к метро. Наверное, это неправильно, когда единственное место, куда ты можешь вернуться - это пропасть в двадцать этажей за запертой на цепь расхлябанной двустворчатой дверью. Наверное, это неправильно, но так было. Я помню.
И знаешь - вот холодком потянуло, захотелось. Снова туда сходить.
Только вот по нынешним временам там наверняка решетка.
А мне нынче так обламываться - не к лицу.
А ты говоришь, я серый стал.
Понаделали решеток к небу, вот и сидим, кочумаем.