таблетка

[yr]

Ты мне расскажи, как не умереть, вот что тебя держит, на чем ты торчишь, с чем игла в твоих синих венах? Лепестки век истончены и желты, как будто в них осел весь дым твоих сигарет, что за дрянь мы курим. Раньше, у этих, у бывших - ну, ты понимаешь, у поколения пижонов, писавших на салфетках - у них пальцы были прокурены и желты, это такой книжный образ, такой книжный. А потом я увидел одного - остатки былой роскоши, очки, холеная бородка, рыжий с плесенью пиджак, и вонючая трубка в кармане; он приходил, садился вон за тот столик, раскуривал свою вонючку и шуршал газетой, и на фасаде у него при этом такой дворец нарисован был, викторианский стиль, вот только зря он на наськины колготки косяка давил.
А Наська откидывала голову, вытянув красивую белую матовую шею, поправляла цыплячью свою стрижку, крашеные в желтый среди февральской серости волосы, и мы тут же принимались ее дразнить: - Наська, а что это у нас за медальон на шее? У тебя там что, портрет пупыря? - нам не нравился ее пупырь, а Наська нравилась.
И Прохор протягивал руку - поймать золотое сердечко, Наська вдруг проваливалась голосом в грудное и нежно-взволнованное "не трогай", возникала неловкость; потом мы шутили опять, потом Прохор отлучался куда-то, а я спросил: Наська, ну не пупырь же там никакой, да?
Да, говорила Наська, не пупырь, а что - не скажу, я стесняюсь - и смотрела кокетливо и радостно: у меня есть тайна. Наська, говорил я, там таблетка. Противозачаточная. Марвелон, да? Наська таращила глаза: да. А откуда ты? Угадал, угадал - мало ли где ночь застанет, ликовал я. Наська смотрела влюбленно.
И тогда я погладил ее по руке и сказал: Наська, это грустная жизнь, когда застанет только одна ночь. Что? - спросила Наська, как бы не расслышав, сразу похолодев тоном, а я повторил: это очень грустная жизнь, когда знаешь, что если и застанет, то одна ночь - а потом снова домой, к пачке... У нее вдруг стали мокрыми глаза, она поправила длинное, до земли, светлое пальто, подол был забрызган, слякоть - улыбнулась и вышла, и в холле ее догнала прохорова кожаная куртка.
Потом они часто ходили вместе обедать, а возвращались, рассыпая по офисному ковролину солнечные зайчики, и губы у нее были - целовать, целовать.
А в мае Наська стала чужая.
Много говорила по телефону, пупырь ейный прорезался опять, потом еще какой-то грузин со смешным именем Гия, и злой Прохор спрашивал меня, так, чтобы она слышала: ты не знаешь, чем гию вывести можно? С шанкром я бы справился, а такая болесть мне неведома.
Потом много еще всякого было. А рыжий с плесенью пиджак сидел все за тем же - вот этим вот - столиком, так же вонял своей трубкой и смотрел на коленки Катьки: мы взяли ее в оборот взамен испорченной Наськи.
Она тогда красивая была, Настя. Жаль, что не поцеловал ни разу. Недосуг как-то вышло. А запах трубки в баре - помню до сих пор, и таблетку - "мало ли где ночь застанет". Я на следующий день видел у нее в сумке - коробку. А золотое сердечко с тех пор пустовало, Прохор как-то открыл, когда мы бесились опять, а там - пусто.
Я сто лет не видел желтых от табака пальцев. Куда они делись? Такое ощущение, что вымерли вместе с пижонами в рыжих пиджаках. А у нынешних - ну, ты знаешь, я нынешних вижу иногда, я-то по-прежнему тяготею к тем же местам - нет, трубку не завел пока - у нынешних зубы белые, и пальцы, как будто они от маникюрши только что, и пиджаки такие, что хоть женись. Только веки желтые и тонкие, будто впитавшие сигаретный дым.
Так на чем, на чем ты торчишь? Не надо про работу, у меня своя есть. И про себя не надо - я тоже у себя есть. Расскажи, что еще?
И пока сигарета умирает в пепельнице, оставляя по себе последнюю паутинку холодного, пахнущего нежилым запустением дыма:
- Счет, пожалуйста.