про героиновую лошадь

[yr]

Ну что? Я был в пучинах. В самой практически гуще жизни.
Я нашел дырку в матрице - и провалился в нее.
У меня нелады с окружающей действительностью, вот что я вам скажу.
Понял я это вчера. Началось с того, что банкомат у работы не дал мне денег.
Предчувствуя проблемы и роняя клочья пены с впалых боков, я бешеным галопом сделал два квартала на север до следующего - результат тот же. Карта заблокирована, в карманах свистит бесприютный восточный ветер.
Тогда я позвонил в колл-центр.
- У вас - сказала мне далекая девушка Кристина - карта заблокирована. Нет, я не могу сказать почему. Наверное, так было нужно. Обратитесь в отделение банка.
Как выяснилось позже, девушка Кристина оказалась совсем недалекой - как и большинство ее сотрудниц. Видно, тут какой-то умысел. Но пока - вместо банка я пошел на работу.
Ну то есть конечно начиналось все не так.
Я ненавижу пластиковые карты и магнитные пропуска, чипы, коды, пароли и прочую техническую дребедень. По мне, деньги должны лежать в кармане теплым комком - и, отметим, никогда не кончаться настолько, чтобы нельзя было отыскать среди табачных крошек и негорящих зажигалок хотя бы пары купюр сносного достоинства. А еще я как проснулся - так сразу понял, что мама роди меня обратно. В зеркале ванной отражалось злое нервное уебище с красным студнем глаз под черными веками - как будто всю ночь какие-то добрые люди пилили ему зубы стертым напильником, а оно, добродушный гигант, все давило их в пальцах, как пельменное тесто, превращая в кровавое месиво - но добрых людей всегда больше, и наконец оно устало. И тогда они спилили ему зубы напильником и налили красный студень под веки.
И мне стало его так жалко, что я зачем-то побрил его - и все-таки выгнал на работу.
Ну, потом понятно.
Но помню смутно. Знаю только, что мы ходили в банк.
Эскалатор метро, словно взявшись добавить глубины моему падению, вычерпывал из наклонного ствола шахты человеческую руду. Переход под Пушкой, который тогда взорвали, был наполнен массами, и концы черных крыльев моего гнева постоянно задевали каких-то людей.
Какой-то кишкой мы вышли в отделение банка - помню только, что там тоже были люди. Я подумал - сейчас я их развлеку, и стал развлекать - и мне помогали те, что были со мной. Кажется, я не матерился. Но когда замдиректора сказала, что помочь не сможет, потому что я без паспорта, а карточка моя ее не интересует, я сказал:
- Кушать нечего. Дайте денег. Давайте я у вас переночую.
Добавить про одолжите зубную щетку и еще какую-нибудь глупость не успел - вдруг такая волна отчаяния накатила, что выбила меня мимо банкоматов на улицу. В кармане я сжимал горсть денег, которую дали мне друзья, чтобы я не умер. Пока руки стискивали полупрозрачную синеву купюр, верить в реальность было как-то проще.
Это было в четверг.
А в пятницу - я поехал в банк с паспортом.
В кармане у меня лежал нож.
Я наверное опять сделал что-то неправильно - сначала я час простоял в пробке, потом вышел из машины и решил смешаться с толпой. Почему-то смешиваться получалось плохо, как если бы кто слил оливковое масло с компотом из сухофруктов. В итоге образовавшаяся суспензия заполнила вагон метро и немедленно расслоилась.
Мама! Я клянусь тебе клятвой черной, как ночь в Африке, когда неясные звуки и пугающие вопли приходят из джунглей постоять у границы освещенного костром круга и подышать в затылок путешественнику, чтобы ранняя седина пробила смоль его кудрей. Я клянусь тебе клятвой белой, как снега Швейцарии, где у меня никогда не будет счета, хотя гномам этой страны я доверил бы своё geld. Мама! Я никогда, ты слышишь - никогда, мама! - не буду по своей воле ездить в метро под новый год.
Люди... Они оказались неидеальны. Как если бы кто-то взял бы зеленый и голубой и белый местами шарик нашей планеты в прозрачной бесконечности мира и рассмотрел бы его подробно, и увидел бы вдруг меня в предрассветный час, когда будильник поет мне свою нечеловечески веселую песню - он в ужасе отбросил бы Землю нашу во тьму, и малой звездочкой обернулось бы само Солнце, исчезая в чернеющем небе. О, если бы дано мне было отбросить так же то, что я видел под землей!
Конечно, не стоило...
Не стоило считать прыщи.
Но, как я уже говорил - войдя, я расслоился, отделив себя от толпы, как масло отделяет воду. А потом я стал углублять созерцание, поверяя его алгеброю. Если честно - сначала мне просто хотелось высчитать среднее количество прыщей в расчете на одного испорченного квартирным вопросом москвича, но оказалось, что с москвичками интереснее. В поезде со мной ехало около тысячи человек - и из них только три сотни москвичек везли в счастливое завтра около тысячи дюжин прыщей. А по той же ветке ехало еще десятка два поездов, если считать в оба конца - и окидывая их мысленным взором, я понимал, что мне с человечеством не по пути. Ни от Алтуфьево до Пражской, как пелось в песне, ни от Пражской до Алтуфьево, что однохуйственно, но с обратным знаком. Не по пути. Прыщ - это все-таки даже не грудь.
А она вошла на станции - я бы написал, на какой, но всем известно, что станций между где сел и где нужно выйти на самом деле нет, и машинист останавливает поезд у иллюзорных перронов только для еботни. А она вошла. И я вздрогнул. Не как боевой конь при звуках трубы, конечно - но вздрогнул.
У нее была такая шея - вот как горячим утюгом с утра съездить себе по пальцам - и тут же уронить на ногу. Такая шея.
Я пару станций молча потел, какая шея, а. А потом я стал смотреть вокруг. В окрестности шеи.
У нее причудливой формы уши. В принципе, шея и уши - уже достаточно, чтобы ее узнать. У нее за ушами нежное, что хочется поторогать кончиком большого пальца, подушечкой. У нее рост, как у буденновской лошади, которую легко отличить: если вы не уверены, годзилла ли это - то это точно буденновская лошадь.
И на голове у нее стрижка завзятой героинщицы, такое "я хуй его знает, как это вышло, но я стриглась сама. Я думала, что это зеркало, но кажется, это была картинка в журнале...", схваченное зубастой заколкой за темя.
Я смотрел в ее лицо - оно было так же несмешиваемо с толпой, как масло виноградных косточек моего сердца с водянистой мутью глаз банковских работников. Она была в себе. Она даже не посмотрела на меня, длинная сука.
И тогда я вышел на Пушке и отдал себя механической ленте транспортера. Я ехал и смотрел ввысь, и думал уже только: "Наша судьба - труба, наша судьба - труба", и плакал молча.
Девушку в банке на этот раз звали Марина. Марина выслушала мои жалобы и почесала задумчиво веснушчатую щеку. Потом она посмотрела на монитор, и лицо ее вытянулось - видимо, против номера моей карты было написано все, что я говорил сотрудникам данного кредитно-финансового учреждения за последние двое суток. Уважительно цокнув языком, она сказала:
- Ага.
Я молча покивал.
Она сказала:
- Впервые вижу.
А я сказал - да, я финансировал терроризм, мне сказали ваши коллеги.
Она подобралась и посмотрела на меня строго:
- Не финансировали, а пытались, но операция прервана автоматической системой мониторинга оборота денежных средств... - тут я уснул, и проснулся на фразе - ...Это делается для вашей безопасности.
Я кивнул и сказал:
- Пообедайте со мной!
А она сделала строгое лицо и сказала:
- Не могу.
А я сказал:
- Блядь.
И потом еще сказал:
- Извините. Это я не о вас, это крик души.
И потом еще сказал:
- Я так надеялся, что вы согласитесь и покормите меня. Вы же видите - я умираю без денег и секса, а где мне взять секса без денег? Этот город - жестокое место.
Она покивала, сука, а потом сказала:
- Да вы сейчас получите свои деньги. Вот вам временная карта - и протянула мне странный кусочек пластика без номера и имени, и на листке написала сумму на счете.
- Ха, да я богат! - сказал я, окинув ее презрительным взором: - Ненавижу поролоновые вставки в белье, вот что.
И вышел.
Улицы были забиты машинами. Я придавил в кармане кнопку брелка от сигнализации, но реальность еще не наладилась - ни одна из приткнутых к бордюру ржавых помоек не признала меня своим. И тогда я понял, что моя стоит на Пражской, и мне снова в метро.
Эскалаторы по-прежнему вычерпывали из шахтных стволов человеческую руду. Куском пустой породы каждый стоял на своей ступеньке, чтобы я мог рассмотреть и увидеть - острый алмазный блеск, желто-синий перелив колчедана, золотой высверк обманки, тысячу дюжин прыщей.
Тысячу тысяч дюжин выключенных, повернутых в себя глаз.
И я загадал - если мне снова попадется по дороге эта героиновая лошадь, эта высокомерная клоками стриженая дура двухметрового роста, я переступлю через себя, подойду к ней и скажу, задрав голову:
- Эй, крошка! Это ёбаный жестокий город очень жесток, этот мир говно. Пойдем, я куплю тебе черного и трахну тебя, чтобы ты не думала о людях плохо.
Но конечно, никого я не встретил.