no subject
Dec. 24th, 2006 11:54 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
yr- Пап. У тебя такой голос толстый, что я даже ничего не понимаю.
Елка у нее в комнате переливается тихонько огнями. Сейчас - одни красные, рубиново-красные:
- А ты мне споешь про котю?
- Спою - вздыхаю. - Только лежи тихо.
На елке красные гаснут искрами, загораются синие, как звездочки - и оттого, что расположены они в каких-то других местах, все меняется неуловимо.
Я пою про котю, а дотч старательно сопит - и мы оба смотрим на огни.
А синие гаснут, переходя в изумруд - и зеленая польская елка, вынутая с антресолей, а и скорее даже сосна, с виду-то - растворяется, становится невидимой в этом свете, пока он не начинает желтеть. Будто кто-то трогает фитили спичкой - и свечки загораются на тяжелых пушистых лапах, промокая и расплываясь светом; у мамы давным-давно была пачка открыток - рассылать родственникам по случаю; среди них одна была именно такая, с крупной еловой лапой и свечками на ней, и я прятал ее в самый низ стопки год за годом, потому что ее одну мне было жаль, этот уютный золотой домашний теплый свет на хвоинках, этот дом в рождество, это ожидание хорошего.
Открытка ушла потом кому-то с моей точки зрения совсем бессмысленному - я вырос и не устерег. А потом совсем повзрослел; думал даже, что лучший новый год в моей жизни был, когда в тридцатиградусный мороз заполночь я сделал десять километров пешком к другу - а у него оказались все тогдашние наши, человек пятнадцать - и спать все потом легли вповалку на огромной кровати, пьяные и веселые; и невыразимая нежность пробуждения, когда не понимаешь, кто это спит на твоем плече, Е*. или К*., но ничего дороже ее покоя нет для тебя на земле. И сейчас вот, слушая сопение дочери, смотрю на этот золотой свет; хорошо, хорошо, хорошо, спа-си-бо, кто ты там ни есть. Хорошо.
Елка у нее в комнате переливается тихонько огнями. Сейчас - одни красные, рубиново-красные:
- А ты мне споешь про котю?
- Спою - вздыхаю. - Только лежи тихо.
На елке красные гаснут искрами, загораются синие, как звездочки - и оттого, что расположены они в каких-то других местах, все меняется неуловимо.
Я пою про котю, а дотч старательно сопит - и мы оба смотрим на огни.
А синие гаснут, переходя в изумруд - и зеленая польская елка, вынутая с антресолей, а и скорее даже сосна, с виду-то - растворяется, становится невидимой в этом свете, пока он не начинает желтеть. Будто кто-то трогает фитили спичкой - и свечки загораются на тяжелых пушистых лапах, промокая и расплываясь светом; у мамы давным-давно была пачка открыток - рассылать родственникам по случаю; среди них одна была именно такая, с крупной еловой лапой и свечками на ней, и я прятал ее в самый низ стопки год за годом, потому что ее одну мне было жаль, этот уютный золотой домашний теплый свет на хвоинках, этот дом в рождество, это ожидание хорошего.
Открытка ушла потом кому-то с моей точки зрения совсем бессмысленному - я вырос и не устерег. А потом совсем повзрослел; думал даже, что лучший новый год в моей жизни был, когда в тридцатиградусный мороз заполночь я сделал десять километров пешком к другу - а у него оказались все тогдашние наши, человек пятнадцать - и спать все потом легли вповалку на огромной кровати, пьяные и веселые; и невыразимая нежность пробуждения, когда не понимаешь, кто это спит на твоем плече, Е*. или К*., но ничего дороже ее покоя нет для тебя на земле. И сейчас вот, слушая сопение дочери, смотрю на этот золотой свет; хорошо, хорошо, хорошо, спа-си-бо, кто ты там ни есть. Хорошо.