no subject

[yr]

...Семь лет или восемь, как умер в Гааге немец Фаренгейт. Не сказать, чтобы старик - полтинник. Дул своё стекло, лицо у него было красное, как у трубачей в замке, зимой и летом пучащих бессмысленные глаза. Все собирался съездить в родной Данциг - не успел. Длинные конверты, упрямый почерк: вон они, его письма, под литерой F в шкафу. Это же надо было такую загогулину выдумать: ну пусть 32° - это оплывающий лед, это понятно - я проверял, температура плавления льда постоянна, как бы высоко ни забиралась тяжелая ртуть в столбике барометра; пусть 0° - температура смеси вода – лед – нашатырный спирт (это гарантированный минимум температуры, достижимый в лаборатории; говорят, правда, что он мешает лед с солью пополам). Но как можно было взять за репер "температуру тела здорового человека", нашатыря он обнюхался?
Веселые студенты на факультете с чьих-то слов поют, что не человек, а лошадь; говорят - температура здоровой лошади; с переднего конца лошадь кусается, а это значит - контрольная точка - у кобылы в жопе. Хвостом по морде и копытом в лоб, хаха. Запах конюшни; студенты глупы и скабрезны, над Фаренгейтом еще в юности смеялись: ты норкоман, сцуко, штоле? Как он бесился: родители его, старшего из всех детей в семье, довольно рано ушли из жизни, отравившись грибами. Нет, не так: отравившись грибами в Нидерландах. Злая шутка эта попадет даже в энциклопедии: так и написано - accidental early death of his parents, probably caused by consumption of poisonous mushrooms. Практически overdose. Но он делал термометры, которым можно верить.
Шкала дурацкая. Совсем недавно еще не могли сойтись - сколько делений делать между льдом и кипятком. Англичане делили шкалу то на свою любимую дюжину, то, размахнувшись, на две сотни дюжин. Дай волю - ввели бы температурные пенсы, фунты и пинты. За что ни возьмись - замаешься пересчитывать.
В Упсале весна. Вот-вот полезут на прозрачном северном ветру эти бледные нежные цветы. Вот скажи, немец, почему так: я помню, как я тогда промерз под ее окнами всю ночь. Было холодно, все - 3 °(меня) или 35 °F, тебя. Но я вот думаю: ведь когда тут зима и дует из каждого угла, когда ветер тут ходит кругами, а крестьяне пьют свое пиво и носа не высунут на улицу - в пусть не самые холодные, но все же зимние дни тут тоже -3, но это же совсем другое дело. Можно окоченеть, пока только дойдешь до обсерватории. Ледяные железки, и чернила в чернильнице, забытой у телескопа, замерзли. В низком небе светящейся простыней в толще воды всплывает северное сияние, и стрелка компаса ведет себя чудно. А я кашляю с кровью, и желая понять - знаю, что не успею понять, почему.
Выгоревший еще в моем детстве упсальский замок заканчивают восстанавливать, хотя при их расторопности они могут делать это еще лет тридцать. Почти триста лет университету; студенты, студенты. Я тоже был, и я промерз под ее окнами всю ночь. Было -3, но я не замерз.
Позрачные цветы на холме Хага пахнут еле слышно и просвечивают, как бледная немочь. У чахоточных бывает такое со щеками - кровь светится, горит - опасно, того и гляди догорит. И все-таки они гнутся под ветром и удивительно нежные, хотя и хлипкие; вот только ветер не может ничего им сделать. Может быть, поживем.
Страшен, конечно. На портретах - когда стало до портретов - анемичное лицо, близко посаженные глаза, длинный прямой нос. Художники привирают - на самом деле нос еще длиннее, а глаза еще ближе; в юности был полнейшей лошадью на вид, нескладным и нелепым жеребенком, крупные суставы пальцев, плоские ногти: одно слово - швед. Андерс Цельсиус - то же, что Андрей Высоков, если по-русски. Название прихода, ставшее фамилией; привилегия принадлежности к университету, был бы то ли Хёгенссон, то ли Нильссон.
Хорошо хоть дали денег на обсерваторию. Купил каменный дом с плоской крышей в центре Упсалы; хороший дом, простоит еще триста лет. Пять окон по фасаду, два в глубину, вход почему-то в правом углу фасада, это ломает всякую симметрию. Редкой нелепости очертаний здание. В нем и жил, там на крыше и построил островерхую башенку; чашечки анемометра черпают прозрачный ветер, стопки темных стекол для определения яркости звезд: у нас век инструментализма в штудиях, все должно быть измерено.
Купил, считай, обсерваторию за ту лапландскую экспедицию: по возвращении и получил ассигнования; приходится заниматься цирком для того, чтобы дали денег на науку. Фон Герике разрывает лошадьми две присосавшиеся чугунные полусферы (он, кстати, тоже выстроил свой термометр - редкой нелепости и трехметровой высоты сооружение). Мы гнем меридианы в Лапландии, выясняя, на что больше похожа Земля - на мандарин или на веретено. На мандарин, Мопертюи (Пьер Луи Моро, француз, математик, из-за чертова лягушатника я и кашляю кровью) был прав. Что поделать. В Лапландии неебически холодно.
Весна. Ртуть ползет вверх на солнышке. Линней записывает показания в моих "°С" в то, что издаст под названием "Упсальский сад" - он сам этот сад и вырастил, да и куда бы делся: у него расклад такой вышел, что на все согласишься - приехал, длинношеий, учиться - а родственничек его, согласившийся заплатить за его учебу, встречал племянника в Упсале заупокойным звоном; перекинулся, бывает. Апоплексия. Так и заботанел; а теперь - какой спец, классификатор от бога.
Ртуть ползет, и цифры одни - а воздух разный, ветер разный. Я не замерз тогда под ее окнами, а этой, сравнительно теплой, зимой оставляю кровавые плевки на снегу. И все чаще думаю - может быть, немец был прав? Может быть, живое тепло, пусть и пахнет конюшней...
...Кашель душит. Какое там живое тепло. Живой холод. Дотянуть бы до весны.
Зеленеющий холм Хага, колокольный звон в старом городе. И солнце греет спину живым теплом. И ветер ничего не может сделать этим цветам. 1744. Вот только до весны и дотянул. Жаль.