no subject

[yr]

Была большая война и мост над рекой, осень сыпала листья с деревьев и в воздухе - дымка и запах гари, и что-то катилось с юга большое и безымянное, а меня, конечно, оставили защищать мост. Маленький верткий самолет взлетал с неразбитого еще шоссе перед ним, там, где пост ГАИ, и страшно стучали по тонкому металлу где-то под ногами два перегретых пулемета, и бесконечной, взблескивающей защитной зеленью лентой сыпались в пустоту сзади и внизу отстрелянные гильзы. А когда кончились вражеские серо-зеленые тентованные грузовики и вдоль южной трассы встали столбы черного дыма - я заправил самолет на брошенной заправке "Сибнефти", что на высоком берегу за поворотом на восток - и подумал: как скучно. В мире подо мной был покой - и даже покойники; и тихо было, как в морге.
На мост тем временем въехала колонна автобусов; и не знаю, кой черт меня дернул - но завалив нос вниз, вжав штурвал и поймав в рамку прицела головную машину, я большими пальцами до упора вдавил скользкие потные кнопки обеих гашеток. Помню еще, как брызнуло на бетон стекло и в белой крыше старенького автобуса стали появляться неровные ряды будто ломом пробитых дыр, а в лопнувшее боковое окно вдруг вывалилась окровавленная детская рука.
Я проснулся, полный злобной дури, и до всего мне было дело. Соседи стучали молотком над самой головой. Несколькими этажами ниже сантехники варили что-то - с балкона я видел баллоны у подъезда и черные шланги, затянутые в чужое окно - оттуда шел легкий прозрачный дым с запахом горящего пластика.
Я заметался по дому: то ли кофе, то ли пулю в лоб - была бы трава, я бы забил косяк, чтобы остановить этот нервный поток, это недоброе дребезжание перетянутой струны в моей голове; но травы не было, кофе, как и всякий растворимый кофе, пах гарью городской свалки; когда-то это было открытием для меня - сунув нос в банку с сухой коричневой крошкой, я вспомнил вдруг, как стелются ядовитые дымки над горой хлама высотой в трехэтажный дом и шириной в поле - и как стучит изношенный дизель инфернального грязно-желтого бульдозера, то появляющегося, то исчезающего среди полотнищ этого дыма. Возник и растаял страшный соблазн ухнуть в черную жижу на два пальца виски - благо вон стоит под балконной дверью недопитая бутыль, и в ней как раз на два пальца, но потом вспомнилось: вечером может быть за руль, было бы глупо. Злобная дурь продолжала бушевать во мне.
Во дворе мужики в синих робах раскатали кабель, подключили к нему сварочный аппарат и принялись латать хитрую конструкцию из лесенок и горки на куцей нашей детской площадке - я кивал им одобрительно, щурясь на солнце и выпуская дым в небо. За узенькой протокой дети-долбоебы опять подожгли остров, и волны пала разбегались в разные стороны, вставая языками огня у кустов, и в безветрии расплывалось над рекой облако горького дыма; мужики в робах все сверкали дугой сварки, а я думал - жизнь налаживается, что ли? - в моем детстве весной во двор тоже приходили пьяненькие жэковские хуеплеты, варили сломанное нашей буйной энергией, смазывали солидолом качели так, что за них было не взяться еще две недели и оставляли после себя в песке несметные сокровища - капли покрытого окалиною железа, оплавленные куски электродов, боже, почему это так мило, почему - совок ведь возвращается, тусклая небыль, возвращается грубо и зримо, вползая в магазины и дворы. Но это же детство мое - и злобная дурь утихала внутри, пока сварщики проваривали все углы детской этой конструкции. А потом они вдруг отрезали от нее половину - и поволокли куда-то за дом, так что было уже не видно.
Время было уже рабочее, и я читал почту - разве если кто работал в новостях, оценит прелесть присланного на редактуру текста: "...Наконец старый император смягчился, но поставил условие: брак будет морганатическим, Франц-Фердинанд должен отречься от передачи трона своему будущему сыну, и его дети официально не будут считаться Габсбургами. Они будут князьями Гогенберг – такой титул Франц-Иосиф даровал супруге наследника. Подписав все эти условия, Франц Фердинанд женился на Софии и жил счастливо с ней и с тремя их детьми - Эрнестом, Максимилианом и Софией – в замке в Конопиште..."
В новостях редко бывают такие тексты. "Старый император", "жил счастливо с ней и тремя их детьми" - это сняло с мокрого моего мозга раскаленную сеть, это примирило меня со вселенной, и я перестал шипеть. Черт с ним со всем. Я стал читать дальше - как о своем будущем, будто бы это я живу в замке Конопиште с любимой и тремя нашими детьми:
"...В июне 1914 года в Сараево он был убит вместе с супругой сербским анархистом Гаврилой Принципом. Это убийство, как известно, послужило поводом для австро-сербского конфликта, который перерос в первую мировую войну" - так заканчивалась эта грустная история.
"Ну что - подумал я - не так все плохо", - и внимательно осмотрел себя со всех сторон: мой голубь, скрипя зубами, грыз корку на внешнем подоконнике, мое солнце клонилось к западу, мой весенний ветерок играл краем шторы, и дочь, наверное, проснулась в детском саду и пила от веку положенный ей кефир, а морганатическая герцогиня моего сердца играла в emancipe в столице империи; по далекому мосту, блестя стеклами на солнце, тащилась куда-то на юг вереница длинномерных грузовиков; и в конце концов, до начала третьей мировой оставалось еще несколько счастливых дней.
Ветерок на губах стал вдруг удивительно вкусным.