no subject
Jul. 3rd, 2007 03:50 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
yrГород залит солнцем; я сбежал из своей больницы на несколько только часов, а футболка уже мокрая и липнет к груди. В больнице мне говорят:
- Больной, вы почему не мочитесь? - а я честно отвечаю:
- Я потею.
В субботу вернулся, опоздав на ужин; дежурные сестры и санитарки заперли корпус и закрылись в лаборантской: оттуда пронзительно кричал магнитофон и что-то звякало негромко; но в магазин уже было не выйти. До трех ночи я патрулировал коридор первого этажа, измеряя его приставными шагами, воспитывая в себе терпение и настойчивость. Приставных шагов выходило за сотню; ставя пятку к носку, я напевал тихонько:
- Никого не жалко, никого - ни тебя, ни меня, ни его.
Жалко, что других слов этой прекрасной песни я не знал - но и тех, что знал, вполне хватало. Никого не жалко, никого.
Спал плохо. Бабушка говорила в детстве: не ложись голодный, цыгане приснятся. Снилась еда.
***
Палата на четверых, мужики приличные вполне - и что особенно ценно, молчаливые.
В воскресенье разъехались с утра на дачи. Я остался один.
Я лежал на кровати, съев на завтрак три порции овсянки на воде (да, говорят правду - до этого я стучался в опоздавшую на минуту открыться столовую с текстом "аткрывай могозин, жрать хоцца!"). Овсянка на воде была удивительно вкусной. Я лежал на кровати и пел саммертайм, когда жизнь легка. Я лежал на кровати и пел по памяти старые песни Наутилуса. Я лежал на кровати и пел никого не жалко, никого. Потом я закрыл глаза и снова пел саммертайм, вен зеливин изизи.
Так прошел час и начался второй. Допев очередной саммертайм и размышляя о том, годится ли для моего голоса всплывшая невесть откуда оперная ария, я открыл глаза. В дверях, прислонясь к косяку, стояла девочка-сестра, самая красивая из сегодняшней смены. На глаженой белой форменке ее был синий кант и реклама какой-то дряни на нагрудном кармане.
Я смущенно улыбнулся ей.
Она пошевелилась в том смысле, что давно ждет, и спросила устало:
- Фамилия ваша?
- Я автографов не даю. - зачем-то нахамил я.
- На капельницу идите, Каварадосси - сказала красивая сестра.
Я взял подушку и пошел. Когда игла нашла вену и в системе поселилось игривое мельтешение капель раствора в солнечном луче, красивая сестра склонилась ко мне, поймав солнечный зайчик в вырез формы на груди и сказала:
- Вот теперь можете петь.
Петь я больше не стал.
Сестру зовут Аня.
***
Люди говорят со мной. Город залит солнцем, футболка липнет к груди, капля пота катится вдоль хребта до копчика и исчезает в темном пространстве штанов, впитываясь и высыхая. Люди говорят со мной - про взросление; про то, что мы выросли наконец, про разное еще говорят - у людей дети, машины, проблемы.
Я тоже говорю. Солнце ползет по небу. Я хочу молчать.
Я хочу держать руку. Я хочу ловить искры в глазах. Я хочу соглашаться - молча. Мы действительно выросли. Этика вместо морали и молчание вместо всей этой пурги.
Как-то так, что ли.
- Больной, вы почему не мочитесь? - а я честно отвечаю:
- Я потею.
В субботу вернулся, опоздав на ужин; дежурные сестры и санитарки заперли корпус и закрылись в лаборантской: оттуда пронзительно кричал магнитофон и что-то звякало негромко; но в магазин уже было не выйти. До трех ночи я патрулировал коридор первого этажа, измеряя его приставными шагами, воспитывая в себе терпение и настойчивость. Приставных шагов выходило за сотню; ставя пятку к носку, я напевал тихонько:
- Никого не жалко, никого - ни тебя, ни меня, ни его.
Жалко, что других слов этой прекрасной песни я не знал - но и тех, что знал, вполне хватало. Никого не жалко, никого.
Спал плохо. Бабушка говорила в детстве: не ложись голодный, цыгане приснятся. Снилась еда.
***
Палата на четверых, мужики приличные вполне - и что особенно ценно, молчаливые.
В воскресенье разъехались с утра на дачи. Я остался один.
Я лежал на кровати, съев на завтрак три порции овсянки на воде (да, говорят правду - до этого я стучался в опоздавшую на минуту открыться столовую с текстом "аткрывай могозин, жрать хоцца!"). Овсянка на воде была удивительно вкусной. Я лежал на кровати и пел саммертайм, когда жизнь легка. Я лежал на кровати и пел по памяти старые песни Наутилуса. Я лежал на кровати и пел никого не жалко, никого. Потом я закрыл глаза и снова пел саммертайм, вен зеливин изизи.
Так прошел час и начался второй. Допев очередной саммертайм и размышляя о том, годится ли для моего голоса всплывшая невесть откуда оперная ария, я открыл глаза. В дверях, прислонясь к косяку, стояла девочка-сестра, самая красивая из сегодняшней смены. На глаженой белой форменке ее был синий кант и реклама какой-то дряни на нагрудном кармане.
Я смущенно улыбнулся ей.
Она пошевелилась в том смысле, что давно ждет, и спросила устало:
- Фамилия ваша?
- Я автографов не даю. - зачем-то нахамил я.
- На капельницу идите, Каварадосси - сказала красивая сестра.
Я взял подушку и пошел. Когда игла нашла вену и в системе поселилось игривое мельтешение капель раствора в солнечном луче, красивая сестра склонилась ко мне, поймав солнечный зайчик в вырез формы на груди и сказала:
- Вот теперь можете петь.
Петь я больше не стал.
Сестру зовут Аня.
***
Люди говорят со мной. Город залит солнцем, футболка липнет к груди, капля пота катится вдоль хребта до копчика и исчезает в темном пространстве штанов, впитываясь и высыхая. Люди говорят со мной - про взросление; про то, что мы выросли наконец, про разное еще говорят - у людей дети, машины, проблемы.
Я тоже говорю. Солнце ползет по небу. Я хочу молчать.
Я хочу держать руку. Я хочу ловить искры в глазах. Я хочу соглашаться - молча. Мы действительно выросли. Этика вместо морали и молчание вместо всей этой пурги.
Как-то так, что ли.