no subject

[yr]

Бывают такие утра, как лампочка индикации в старых приборах - потемневшее от испарений вольфрама стекло, черноватое зеркало, а в нем тлеет тоненькая нитка, тонкая желтая нитка буквой v - вершина ее натянута на промежуточную опору из проволочки, а свет ее одинок и покинут. Приятно осознавать, что метафора эта, темная и нелепая, погибнет через несколько лет - она временна, как все в этом лучшем из миров; но когда ты знаешь не только, что погибнет (умирает аппаратура, и красная точка светодиода над надписью standby светится уже совсем не так) - но погибнет в известный тебе срок - в этом есть что-то от вечности. "Как учили, портил я форму, чтобы избежать совершенства", что-то про смирение и покорность судьбе; когда я вырасту, я буду ходить, одинокий, вдоль полосы прибоя где-нибудь в Анивской бухте, поднимая выброшенный морем мусор и ища в нем привета от старых друзей или давних любимых. А пока я исследую френдленту, которая никогда не знаешь что подкинет тебе - вчера мое море вынесло прекрасную фразу: все неверно, кроме того, что происходит. Я ношу ее в кулаке, как сокровище.
Долго прожившие в декомпенсации диабетики становятся похожи на мороженые огурцы. На застарелые синяки, где не поймешь, когда закончится густой фиолет застывшей в сосудах крови - и начнется желтизна отравленной собственными продуктами плоти. Старые диабетики, добрые (хотя на самом деле неагрессивные), как дети-дауны, стоят понуро в очереди за овсяной кашей на воде в эндокринном отделении городской больницы. Пожалуй, один из самых страшных моих кошмаров. Утро, серое, как закоптелая лампочка, светит в окно, и я чувствую, как медленно и неохотно просачивается сквозь меня моя тухлая кровь.
Я включаю компьютер, втыкаюсь в сеть - все ли спокойно? - потом отключаю все мессенджеры, сую под подушку телефон, включаю воду, наполняя ванну, иду курить, непослушными спросонок пальцами выковыривая сигарету из пачки: это одна из немногих вещей, которые я позволяю себе делать плохо. Я знаю, что пока еще могу сосредоточиться, унять неуверенное дрожание бессильных ото сна, оголодавших рук - но добровольно выдыхаю, выдыхаю, тыкаюсь слепо в пачку, мну крышку, вбиваю пальцы в мягкую плотность сигарет, и зацепив одну, роняю пачку на пол, ай, наплевать. Если хотите, я так заглядываю в будущее, в свой персональный ад, где я ничего не смогу сделать хорошо; где пузырятся на коленях треники и крупинки крахмала из картофельного супа желтой полоской застыли на вялом влажном подбородке.
Ужас еще в том, что в больницах вставляют в окна какое-то особенно синее, сумеречное небо - и в глазах, повернутых к окну, ты неизбежно читаешь это, последнее: гаснущий свет и такую покинутость, о. Налилась ванна.
Ненавижу душ. Нет, не так. Ненавижу душ с недосыпа - а я спал сегодня часов шесть, как обычно; но тело знает, что ему мало. И я укладываю себя в горячую, очень горячую ванну. Волны дрожи ходят по мне, как красная и белая армии, после балконной судороги тепло никак не возьмет верха. Я читаю женскую прозу, высунув из горячей воды одну руку с книжкой; я мою башку, забыв об осторожности - какой-то голливудский пидор, затесавшийся в химики, намешал в него ментола, и глаза мои обретают красные ободки воспаленных век; я похож на BMW 745 в сумерках со включенными габаритами; красно-оранжевое свечение вокруг фар.
А потом я выезжаю из ванны, прогретый и гладкий; я включаю обратно все мессенджеры и достаю из-под подушки телефон; у меня куча дел сегодня. Кровь, разойдясь, моет меня изнутри. Влажную поверхность подслеповатых глаз будущего с отражающимся в них больничным окном заволакивает покрывалами век. До завтра, говорит мой персональный ад. Не дождешься, отвечаю я. Доброе утро. Доброе ебаное утро.