no subject

[yr]

Ночь прошла странная, что-то поднялось, понялось, а что - и не скажешь так, с разбегу-то. Думалось, думалось, материлось в подушку - про то, что и рад бы в рай, да от голубенькой этой краски, покрывающей облезлые и погнутые секции ограды, воротит; да и что это может быть за вечная радость, нет. Все как-то расслаивается вокруг - кто-то выбирает благую часть, улыбаемся и машем, будто пыльные красные междугородные икарусы выезжают в летний лагерь со школьного двора, и улыбки в больших стеклах, шарики, косички: - и что же, так и будете радоваться? - а они отвечают: да это же вопрос самодисциплины, чувак; да, так и будем, вечно - и зевает холодное и безразличное ничто, зевает, всасывыая воздух: вечно - и вот уже нет никого; где икарусы, где благая часть? не со мной.
А кто-то по мудацкой тропке; вижу последнее время многих - по торговой ли, по крючкотворной статьям спецы; да тут все ясно. Мне же тертый старик Цудечкис снится в маетном полусне - хороший, не потому, что надо, а потому, что так интереснее, и еще потому, что кто-то тут больно вредный.
А потом еще красные стопсигналы на Профсоюзной улице, на каждом горбу холмистой дороги, рассыпанные как брусника в осеннем лесу, и так хочется к камням и соснам, и никаких людей, и чтобы до ближайшего собеседника идти три дня или плыть по серой, становящейся страшнее с каждым днем, ждущей зимы реке.
В то же, да, зевающее ничто, в мокрое темное ватное подбрюшье неба, навстречу первым снежным хлопьям, но - по своей воле.