no subject

[yr]

Взвизгивает резина на асфальте, таксист (дядя Витя) резко бросает машину на встречку, мотающийся кузов (старенькой Тойоты, ага, его) взблескивает зеленью, пролетая пятно под фонарем, как тусклый и шершавый жук вдруг вспыхивает золотом на изгибе спинки, переваливаясь через песчаный гребень в вытоптанной детьми песочнице. Что-то мелькает в лучах фар, потом поле зрения заливает красное наводнение стоп-сигналов, потом уши слышат хруст воткнутой третьей и рев мотора - такси уходит в поворот и теряется между домов, и в органах чувств остывает пустынная улица, ряд фонарей над ней, северный ветер, что дует с границы снегов, с каждым выдохом пододвигая ее ближе, красные огни на трубе котельной, серая рвань дыма на фоне бездонного ноябрьского неба, одинокий звук пивной бутылки, катящейся по асфальту, шаги, шаги, слышишь - шаги, кто-то бежит сюда.
Таксист заруливает на стоянку у магазина, хлопает дверь, здорово, мужики, привет, дядь Вить, ты чего такой? Да зальют шары, молодежь эта ебаная, там на Нижней какой-то мудак бросился под колеса, хорошо я уже на шипах, не гнал. Не, ну прикинь, дебилы бля.
Шаги сухо щелкают, приближаясь - бежит кто-то, бежит по Нижней навстречу машинам, да откуда в такое время машины на Нижней, ночь-полночь, ледяной ветер поперек реки, чернота за неровным прикусом фонарей; вот он вбегает в светлое пятно от фонаря - плафон плохо закреплен, и ветер мотает его и треплет: бегущий и его тень с каждым порывом чуть отскакивают назад, будто рвутся и никак не могут убежать - и несется над пустынной улицей разговор, будто соседи переругиваются через двор, а на самом деле между бегущим и его визави - метров двести, и расстояние это увеличивается постепенно, и растут паузы в диалоге:
- Беги-беги! Трус! - кричит девичий голос на том углу, где свернуло такси.
- Иди нахуй! - не поворачиваясь, страшно, протяжно, в полную - с верхом, с разрывом - силу сожженных бегом легких выдыхает бегущий.
- А ведь я тебя любила! - от угла; там нет фонарей, и фигурку не разглядеть и не предположить даже через толщу северного ветра.
- Иди нахуй! - не поворачиваясь, дождавшись только такта дыхания, но паузой этой как бы продемонстрировав потерю воли, сорванным голосом - бегущий. Ветер и эхо отбрасывают его крик назад к перекрестку.
- Больше не буду любить! - со слезой в голосе, сейчас заплачет, наверное, там в темноте, в черных корнях прожженного редкими желтыми окнами в девять этажей кирпичного дома.
- Иди нахуй! - от бега в его голосе прорезалось какое-то черное бездонное благородство, будто не нахуй посылает недоросль коварную изменницу-отроковицу, а страшное гортанное проклятие срывается с гордых уст человека в черном плаще, и будто угол рта его навсегда сведен в скобку застарелым парезом, а на левой руке не хватает пары фаланг на мизинце и безымянном.
И тут она вдруг совсем другим голосом кричит оттуда, с перекрестка:
- Я люблю тебя.
Он вываливается из черного прогала в желтое натриевое сияние - три фонаря ртутные, синие, а этот - оранжевый, идиотический оптимистический свет вечной радости - и вдруг спотыкается и останавливается, задохнувшись, и стоит, согбенный, и я слышу, как он втягивает кисло-липкие слюни, как хрипит прокуренная носоглотка, высушенная до ломкости бегом, отчаянием, рывком - и думаю - а слышит ли он вообще ее слова сквозь глухие до болезненности удары сердца в ушах, сквозь рычащие в бронхах потоки газов, сквозь шум в голове. И пока он стоит согнувшись, я слышу:
- Иди...
Голос срывается, хлопок ветра колется где-то у солнечного сплетения промороженным булыжником, табачный дым режет связки, и вторая часть выходит тон-в-тон:
- Нахуй!
Слышно, как ветер свистит в веревках на балконе, как неощутимо шепчет сухими стеблями полыни огромный пустырь, как тот, на асфальте, делает пару шагов и вновь останавливается, задрав голову и осматривая темную громадину моего дома. Он абсолютно точно знает - он не кричал, но он только что слышал голос, который гаркнул из поднебесной темноты:
- Иди нахуй.
А вы бы - что крикнули?
М?