Про картофелекопалку

[yr]

…Отвратительны, ибо умножают сущее.

Когда я был маленький, я изобрел картофелекопалку.
Копалка была прекрасна: у нее был мотор, две широких, как у ратрака, резиновых гусеницы с грунтозацепами, спереди - вилы наподобие расчески, чтобы, вонзаясь в землю, поднимать картошки на транспортерную ленту, но не поднимать земли - и прекрасный крюк, как у подъемного крана, сзади - чтобы вешать на него ведро.
Пустое ведро, в которое будет падать накопанная картошка.
Потом я придумал ей фары, чтобы можно было копать картошку ночью - ведь всем известно, что ночью дети спят; поучаствовать в испытаниях - это одно, но проводить тоскливые осенние дни на сирых равнинах, когда безнадежность, сконденсировавшаяся в облаках, штрихует мелкими каплями пригорки и ямки колхоза “Рассвет”, сдававшего землю новому городскому крестьянству? Увольте.
А потом я вырос и стал пить водку, выезжая со студентами все на те же серые равнины. Находились равнины там же, но совхоз назывался “Минино”, кажется; когда я думал об этом, в голове звучали библейские какие-то слова про род, который приходит и уходит, и землю, которая остается вовеки.
Мы лежали пьяные в борозде, и было еще полбутылки плохого спирта, замешанного на чуть забродившем яблочном соке (маме моей кто-то презентовал тогда соковыжималку, а Господь послал бабушкиному саду тучный урожай ранеток, и дом мой буквально истекал яблочным соком, как земля Ханаанская бальзамом); мы лежали в борозде, прячась от замдекана по фамилии Глозман, жестокого египетского фараона; мать сыра земля обнимала нас за плечи, и было ужасно удобно лежать, приподняв над собой среди пожухлой ботвы книжку и читать вслух, как едет Веничка из Москвы в благословенные Петушки, и слышать, как хрюканьем в соседней борозде отзывается слово в сердце Андрейки, и шуршанием в другой соседней борозде отзывается слово в сердце Наденьки.
В тускнеющей, будто высохшей враз синеве над головой Ту-134 блестел алюминием, отгрохотав по стыкам полосы и предвкушая встречу с хвостиком московского лета; крики жестокого фараона доносились издалека, навевая покой; солнце входило в остатки силы, согревая пьяные вместилища наших душ, и все шло к тому, что заснем мы сейчас в шелестении и тепле, и книга выпадет из рук, и ветер будет листать ее страницы, чтобы и во сне ехал Веничка в Петушки, и мы ехали с ним: уж мы-то сумеем ответить на коварные загадки сатаны. Все шло к тому, чтобы все было хорошо, когда стало нехорошо.
Она остановилась, чуть не доехав до нас. Она была тошнотворно красного цвета - чтобы не было видно ржавчины, все сельхозмашины красят в ее цвет сразу, еще на заводе. У нее были какие-то адские вилы впереди; у нее таки были фары - разбитые, словно намек на то, что не избавиться нам ни ныне, ни присно от полдневных трудов; у нее были цепи и штурвалы, и она возвышалась над нами, как Молох, как колосс, как судьба. И на вершине этой судьбы было несколько железных стульев, каждый на своем штыре, чтобы приговоренные сидели на них. Я как-то сразу понял, что стулья эти по замыслу создателя, извратившего волю Творца, нагреваются в процессе работы, как сковороды преисподней - да и форма чаши придана им, чтобы не пролить кипящей смолы; железный штырь снизу выглядел тоже сделанным не просто так.
Из копалки спрыгнул на землю водитель. Твердым шагом он подошел к нашей водке и выпил половину - так мы привили родной земле вкус к коктейлю “отвертка” задолго до того, как коктейль этот появился во всех сущих в ней ларьках; коктейль, да: ветерок издевательски шелестел страницами веничкиной книги. Потом копальщик сказал:
- Идите отсюда нахуй.
Мы поднялись, видные всей земле.
А жестокий фараон крикнул:
- А-а-а!
Слабый голос его, резонируя с чем-то в пространстве, загремел вдруг злобным торжеством адского гонга, а скрюченный палец поманил нас с механической неотвратимостью. Копалка за нашими спинами тронулась и пошла. Земля липла к ногам.
Через двести метров Андрейка сказал:
- Мы забыли водку.
И мы остановились и посмотрели в ту сторону.
Иногда мне кажется, что с тех пор ничего с нами и не произошло больше.
Мы так и стоим на спуске с пологого холма, повернув головы назад и понимая, что вернуться нельзя.
Ветер дует сквозь нас, земля держит нас за ноги, и где-то еще вроде бы рядом лежит в борозде бутылка водки с чуть забродившим, светлым как шампанское яблочным соком, и Андрейка шепчет: “Мы забыли водку”, - шепчет, не имея будущего, как анимированный гиф. И молча смотрит в ту же сторону Наденька, и ветер тянет ее волосы вбок, и они блестят как вороново крыло.
Все остальное было как будто не с нами.
Это уже как будто и не я пришел и упал коленями во взрытую землю, подчиняясь недоброму ритму звенящей о дно ведра картошки. Это как будто не мне говорил в спину жестокий фараон, заместитель декана по фамилии Глозман, и от слов его дребезжал краями гонг мироздания, на котором, как известно, покоятся земли совхоза “Минино”.
И как будто не я, чувствуя, как глина забивается под ногти или мгновенно вспыхивает льдом в руке раздавленная по оплошке гнилая семенная картофелина, шептал, глядя через плечо на воздетые к небу в похабном жесте бурые штыри и кресла копалки:
- Господи, я все понял. Я никогда не буду ничего изобретать. Господи, я все понял, Господи.
В тот же вечер мы бежали оттуда в кузове грузовика с картошкой, словно в трюме со скотом покинули порт Генуи, когда по воде поплыли отражения фонарей и факелов. Водитель высадил нас, не доезжая поста ГАИ.