журнал "вопросы богохульства"

[yr]

- А ты бы меня отпустил, игемон, - неожиданно попросил арестант, и голос его стал тревожен.
Пилат покачал головой.
- Но почему?
- Ты обидел моего бога - тихо ответил прокуратор и улыбнулся какой-то печальной улыбкой.
- Я не обижал твоего бога, прокуратор. Я бы вообще не лез на твоем месте в наши отношения, - сказал арестованный и дерзко посмотрел на кентуриона Марка по прозвищу Крысобой.
Пилат успокаивающе взмахнул кистью, ядовито усмехаясь:
- Ты еще поклянись, что этого не было.
- Чем ты хочешь, чтобы я поклялся?
- Жизнью твоею. - сказал Пилат с издевкой. - Ты, наверное, полагаешь, что ты властен распоряжаться ею, даже когда она висит на волоске? Если это так, ты очень ошибаешься.
Арестованный вздрогнул и ответил сквозь зубы:
- Я могу перерезать этот волосок, - и прикинул расстояние до мечей конвоя.
- И в этом ты ошибаешься, - светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил прокуратор, - согласись, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил?
- А не думаешь ли ты, что обидеть твоего бога мог лишь тот, кто сам равен ему? Хотя бы равен.
- Так, так, - посерьезнев, сказал Пилат, - теперь я не сомневаюсь в том, что ершалаимские девочки ходили за тобою по пятам. Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хорошо. Кстати, скажи: верно ли, что ты явился в Ершалаим через Сузские ворота верхом на осле, сопровождаемый толпою поклонниц, кричавшей тебе приветствия как бы некоему пророку? - тут прокуратор указал на свиток пергамента.
Арестант недоуменно поглядел на прокуратора.
- У меня и поклонниц-то никаких нет, игемон, - сказал он. - Пришел я в Ершалаим точно через Сузские ворота, но пешком, в сопровождении одной женщины, моей жены, и никто мне ничего не кричал, так как никто меня тогда в Ершалаиме не знал.
В это время в колоннаду стремительно влетела ласточка, сделала под золотым потолком круг, снизилась, чуть не задела острым крылом лица медной статуи в нише и скрылась за капителью колонны. Быть может, ей пришла мысль вить там гнездо.
В течение ее полета в светлой теперь и легкой голове прокуратора сложилась формула. Она была такова: игемон разобрал дело бродячего философа Иешуа по кличке Га-Ноцри - и состав преступления в нем установлен верно. Но бродячий философ оказался душевнобольным. Вследствие этого смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым Синедрионом, прокуратор не утверждает. Но ввиду того, что безумные, утопические речи Га-Ноцри могут быть причиною волнений в Ершалаиме, прокуратор удаляет Иешуа из Ершалаима и подвергает его заключению в Кесарии Стратоновой на Средиземном море, то есть именно там, где резиденция прокуратора.
Оставалось это продиктовать секретарю.