no subject

[yr]

Бабушка, пережившая маму (ее душат слезы, когда она видит мою дотч, скачущую среди цветов под лысой в этом году на яблоки яблоней - дотч изрядно похожа на); бабушка, маленькая, как птица, сухая старушка, норовящая прильнуть и поплакать (ей этого нельзя, ее колбасит потом и трясет и душит, душит - я роняю какие-то глухие, как камень, что идет на фундаменты, слова про то, что всякому достается то, что положено - и не нам решать, сколько и как), бабушка, замирающая над тарелкой, пока дед творит полагающуюся по случаю молитву про то, как хорошо вот тут еда; бабушка, которая окончательно уверовала бог весть во что - ее срубило лет пять-семь назад, когда еще все были;
брат мамы, к сорока сорвавшийся с катушек, и куличу молится, и благоговейно про батюшку в каком-то подмосковном Ебнево, на полтора часа; за его спиной - военная миссия в Хо-Ши-Мине и собственный алкогольный склад в 90-е;
и дед, старый хитрец, впервые за полгода с похорон, убедившись, что никто не слышит, с энтузиазмом:
- Завтра в церковь нас повезет, хорошая там церковь, молитвы эти, (тут интонация ломается) я нет, я не, не знаю, не верю - ну, читаю, да, пусть. Каждый день.
И складывает руки у груди.
Иногда мне кажется, что они все, эти взрослые люди вокруг, притворяются, и у них нечеловеческое терпение.