no subject

[yr]

И пока шел от машины до конторы, и еще когда ехал через лес - справа были березы, слева сосняк, в подлеске наверняка прятались пикеты фсошников, замаскированных под буреломные пни - подумал, что весну на родине опознать очень просто: количество воды и отражающегося в ней неба и солнца - осенью воды столько же, но солнца нет, а тут тянутся везде и всюду полоски неба, опрокинутого в землю, и солнце медовое после зимы - и невозможно не вспомнить, как возвращаться сюда после средиземноморского заполняющего, почти отвесного света; и невозможно вспомнить: и так солнце вокруг, куда уж больше.
И конечно, острое желание бросить портфель и, расплескивая солнце в мутных московских лужах, только высунувших края из-под крупно-хрустких сугробов, ломануться - не знаю, куда, куда-то, где можно будет ненадолго выдохнуть и успокоиться; но всей и фронды, что можешь себе позволить - развалить "молнией" дубленку, как скальпелем, вся душа наружу; и идти во вспыхивающем на кончиках волос солнце, горлом осязая синий холодок от оседающего снега в тени, и еще пронзительное понимание того, что никто не заругает, а значит, и фронды не оценит.
И еще сладко ругать встреченную неловкую, как колода, тяжеловатую старшеклассницу, одуревшую от внезапной оттепели, поплывшую, как от крепко прилетевшего в голову кулака - не осознающую реальности, не в состоянии разойтись на узкой тропке меж луж, с все тем же мечтательным небом, опрокинувшемся в глаза (а чего там мечтать - вестимо, как оно все бывает, задержался кавалер, коснулся щеки, это она не помнит, а ты-то) - вот и ругаешь, незло и ласково: дура, дура.
А потом контора глым - и проглотила. Жди теперь.