no subject
Apr. 16th, 2009 02:40 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
yrЧашку чаю назад я вспомнил: когда-то давно, когда я был совершенно такой же, как сейчас, но лучше, я читал чужие письма. Работа у меня была такая: внимательно читать чужие письма, по сотне в день, а когда и по две. В письмах были глупые истории, вот как. Глупые истории про людей.
Бывали, конечно, и умные истории, но редко, потому что это какая же должна быть воля, чтобы написать умную историю, положить в заранее купленный конверт и куда-то отослать. Так что истории были в основном глупые, про обычную жизнь; мокрый снег за окнами сменялся наводнением на Москве-реке, а я сидел и читал чужие письма - про лейтенантов и вокзалы, и про магазин, и про то, как человека убила машина, врезавшись в сани, а старая лошадь привезла эти сани домой. В этих историях водились строгие матери, и каверзные свекрови, злые гении женского человечества, и вредная теща пробегала стороной с кастрюлей отравленного борща. Ну, жизнь, как она есть. Зло в ней было персонифицировано, у зла была бородавка на носу или хворостина в руках, зло было часто отдалено во времени, да, и как часто бывает, оно было оправдано: бьет, значит любит. Добро тоже было персонифицировано, у него случались даже совершенно картофельные, как картофельный суп, фамилии и инициалы, а то и целое имя-отчество: Сидоров Иван Петрович звали добро, и благодаря Сидорову Ивану Петровичу, привет ему, все становилось хорошо. Чаще, впрочем, хорошо становилось благодаря автору письма, чего многие, конечно, не ценили и намеренно не замечали, но оно и понятно.
Так бы я и читал письма,может быть и по сю пору, но теща моя отказывалась менять мою жизнь кастрюлей отравленного борща, а я был молод, некрасив и чего-то все время хотел, поэтому в моей истории персонифицировать зло будет письмо.
В письме описывалась пьянка, новогодняя пьянка с участием деда Мороза, переодетого сослуживца. В письме между строк читалось, как просит душа сказки, а в строках - как градус пьянки кренился на левый борт, как полиловело лицо святочного деда, а потом почему-то - как он искал трусы утром и вел себя недостойно чуда. Давно было дело, но я верю, что и по сей день встречаются еще на свете такие истории.
В письме было и отчаяние, конечно. Похмелье и отчаяние. "Праздник кончился, добрые люди второпях надевают кальсоны", как пел один покойник. Как-то скомкано описывались последующие две недели, надрывные попытки склеить лопнувший хрустальный шар чуда, перемежающиеся женским алкоголизмом с задравшейся сорочкой, как просьба о подаянии перемежается пляской святого Витта, и глухое безразличие к своей судьбе.
Представить себе, как происходили на белом свете события, описанные дальше, я так и не смог. Я пытался, честно: вот подходят две подруги к третьей, и. Или, скажем, вызывают женщину в профком, и. Нет, невозможно, нет. События были отлиты в чугунной строке: "А потом мне сказали, что презерватив остался внутри меня".
С тех пор я не знаю лучшей формулы отказа от себя. Во дни невзгод, в дни тягостных раздумий я, бывает, говорю себе: а потом мне сказали, что я ее все еще люблю - и замираю, вслушиваясь в себя. Нет? Пока еще нет.
Бывали, конечно, и умные истории, но редко, потому что это какая же должна быть воля, чтобы написать умную историю, положить в заранее купленный конверт и куда-то отослать. Так что истории были в основном глупые, про обычную жизнь; мокрый снег за окнами сменялся наводнением на Москве-реке, а я сидел и читал чужие письма - про лейтенантов и вокзалы, и про магазин, и про то, как человека убила машина, врезавшись в сани, а старая лошадь привезла эти сани домой. В этих историях водились строгие матери, и каверзные свекрови, злые гении женского человечества, и вредная теща пробегала стороной с кастрюлей отравленного борща. Ну, жизнь, как она есть. Зло в ней было персонифицировано, у зла была бородавка на носу или хворостина в руках, зло было часто отдалено во времени, да, и как часто бывает, оно было оправдано: бьет, значит любит. Добро тоже было персонифицировано, у него случались даже совершенно картофельные, как картофельный суп, фамилии и инициалы, а то и целое имя-отчество: Сидоров Иван Петрович звали добро, и благодаря Сидорову Ивану Петровичу, привет ему, все становилось хорошо. Чаще, впрочем, хорошо становилось благодаря автору письма, чего многие, конечно, не ценили и намеренно не замечали, но оно и понятно.
Так бы я и читал письма,может быть и по сю пору, но теща моя отказывалась менять мою жизнь кастрюлей отравленного борща, а я был молод, некрасив и чего-то все время хотел, поэтому в моей истории персонифицировать зло будет письмо.
В письме описывалась пьянка, новогодняя пьянка с участием деда Мороза, переодетого сослуживца. В письме между строк читалось, как просит душа сказки, а в строках - как градус пьянки кренился на левый борт, как полиловело лицо святочного деда, а потом почему-то - как он искал трусы утром и вел себя недостойно чуда. Давно было дело, но я верю, что и по сей день встречаются еще на свете такие истории.
В письме было и отчаяние, конечно. Похмелье и отчаяние. "Праздник кончился, добрые люди второпях надевают кальсоны", как пел один покойник. Как-то скомкано описывались последующие две недели, надрывные попытки склеить лопнувший хрустальный шар чуда, перемежающиеся женским алкоголизмом с задравшейся сорочкой, как просьба о подаянии перемежается пляской святого Витта, и глухое безразличие к своей судьбе.
Представить себе, как происходили на белом свете события, описанные дальше, я так и не смог. Я пытался, честно: вот подходят две подруги к третьей, и. Или, скажем, вызывают женщину в профком, и. Нет, невозможно, нет. События были отлиты в чугунной строке: "А потом мне сказали, что презерватив остался внутри меня".
С тех пор я не знаю лучшей формулы отказа от себя. Во дни невзгод, в дни тягостных раздумий я, бывает, говорю себе: а потом мне сказали, что я ее все еще люблю - и замираю, вслушиваясь в себя. Нет? Пока еще нет.