no subject

[yr]

Я ее несу, а она плачет. Это мы из кино идем.
А там девка стоит с такими ногами, что вот прямо дальше не идется.
А дотч плачет, и я ей гудю в ухо:
- Не реви, дотч, это просто порвало тебя от впечатлений, все пройдет, а если ты сделаешь еще такое лицо, я изжую тебе ухо, и оно будет вот такое, - тут я показываю на себе, какое, - липкое и полупрозрачное, и у тебя будет кривая шея!
Ей смешно уже, но не отпускает никак, то хохочет, то плачет, ну, порвало ребенка искусство мультипликации, как капля никотина хомяка, в клочья. Она ж как я, хавать полным ротом, воспринимать, как в последний раз, оее, внимательно и жадно, и все, и сразу, и ох, не сдохнуть бы. Вот и серая потом, уставшая, и полуторачасовой мульт - не в голове, нет, где-то внутри. Целиком.
- Почему, - спрашивает, одновременно фыркая и утирая слезы с голубиное яйцо, - шея будет кривая?
- От ветра, - говорю, - от ветра. Ветер будет дуть в одно ухо больше другого и шею выворачивать.
Для демонстрации у меня находится какая-то подозрительно длинная и кривая шея, и мы смеемся, и прыгаем через красные плитки, а потом через белые плитки тротуара, и только растворяется в дымке над кильватерным следом девка с невозможными ногами.
Потом в автобусе мы играем в детскую версию "невозмутимого лица": кто дольше просидит с серьезной рожей. Дотч делает себе маску зомби и косится на меня - я сижу с лицом идиота и мухлюю: смеюсь глазами.
Губы прыгают предательски, и зомби-маска на лице девочки-с-котенком рушится, и она, хохоча, торопится собрать возвеселившиеся черты лица. На третий раз ладные девочка и мальчик, сидящие напротив с серьезными лицами, лопаются сдерживаемым смехом. На нас косится уже полавтобуса.
- Эй, - говорю. - Наша остановка.
А там на парапете стоит девка с такой фигурой, хоть женись.
Тут дотч подпрыгивает, повисает на руке, перелетая бордюр, смеется и орет одобрительно, а девка смотрит на нас, и уже почти влюблена, но больше мы на нее не оглядываемся, уходим.
Потому дотч говорит:
- А мы куда идем?
- Я же говорил, - говорю. - К Андрюхе-сбоку-ухи!
- А, да. А почему сбоку ухи?
- А где.
Там пауза, осмысление. Четыре секунды тишины. Впереди, настигаемые, две мечты педофила в юбках вот посюда, правая - талия тоньше, захват цели:
- Пап, а смешно было бы, если бы ухи спереди и сзади?
Мы покупаем Андрюхе подарок и пять дурацких пестрых гербер и идем зелеными пустыми переулками, и я звоню со свежей, купленной сегодня симки и говорю стальным голосом:
- Андрей Владимирович? ОБЭП Центрального района, Сергеев. Надо бы поговорить.
- Заходите, - говорит в тон Андрюха-сбоку-ухо, не задумываясь, и диктует код подъезда, а это значит, что нас кто-то уже сдал.
Дотч сидит у меня на шее и то и дело закрывает мне цветами глаза, а я порыкиваю - мол, я цветы не ем.
- А мог бы, - возражает дотч. - Такие на вид вкусные цветы.
Мы идем через летние дворы, инвариантные, как космический корабль или солнечный зайчик: по всему скользя, но ни с чем не взаимодействуя. Мы идем, большие, как лето.
Ржавая дверь подъезда глотает нас без вздоха.
***
Ночь, мы уходим, не поговорив толком - давно уже не надо говорить, хоть и видимся раз в два года; нас подвозит моя старинная подружка; и потом, пока в лучах фар мы идем к подъезду, разглядывая свои титанические тени на стене дома, я спрашиваю:
- Тебе кто понравился?
- Сбоку-ухо, и Олег еще, большой который, и Оля, и еще... - про мультик она не вспоминает, я доволен. Я доволен - отдал деньги и рад, что перебил впечатление. Я киваю и думаю: а мне вот та с ногами у кино, и эта еще, на балкончике, которая в нас почти влюбилась.
Поразительно, как устроено человеческое мировосприятие.
- Эй, пузырь.
- М?
- Спокойной ночи.
- И тебе. Хороших снов.
Я сижу в темноте на кухне и думаю - то ли про ноги, то ли про что-то еще.