no subject

[yr]

Такси, жара, окно настежь, под колеса летит Рублевка, нестарый - не могу понять годы, но нестарый - азербайджанец рассказывает:
- Слушай, я на море отдыхать люблю, - в ответ на мое вранье, что кашляю, потому что перекупался в Оке; не рассказывать же ему про Сибирь, нет.
- Баку был такой город, слушай, тогда черноты этой не было, в мирное, я имею в виду, время, русские уехали потом, а тогда многонациональный был город, девочки, драки, хорошо. Я учился в центре, у бабушки квартира была от бакинского Арбата пятнадцать минут, я всех там знал, э, неудобно, слушай. Я помню, я злился: идешь с девочкой по бакинскому, - настойчиво, - Арбату, ей руку на попу положить некогда, в карман руку засунуть некогда! С этим надо поздороваться, с тем надо, меня все знали, вот злился, веришь? Меня дядя водил, всем представил, воры там, бандиты, быки. Шпик был такой, он Ильдар вообще, татарин, но что-то в нем такое было, Шпик звали. Он мимо фортепиано спокойно пройти не мог, ему сыграть надо было, у него - правда! - такая, такая эта была, привычка?
- Традиция?
- Точно! Традиция, я вообще читать люблю, хорошее слово, традиция. Он в квартиру залез, если там фоно стоит, он выпивал коньячку и садился играть. Так и погорел: соседи милицию вызвали: хозяева на даче, а в квартире "Лунная соната" звучит. Такие люди были, нет таких людей больше. Я был год назад, там стало как-то... Как-то...
- Неуютно?
- Да! Хорошее слово. Неуютно! Уюта нет, понимаешь?
Я киваю и вижу, как отражаюсь в непрроницаемо-черных очках, черная щетина в полсантиметра блестит на лице, а он все говорит:
- Там сейчас национальное государство, да, я понимаю. Они с гор спустились, асфальт увидели - о, асфальт! Девочек увидели - о, девочки! Но девочек нельзя же вот так, как ослов! А у них никакой этой... Скажи?
- Галантности?
- Ислушай, галантности у них никакой, у них и просто обходительности нет! Я второе место в республике был по бальным танцам, я понимаю! У меня жена бакинская русская, она бухгалтер, и хороший бухгалтер, у нее красный диплом! А они бухгалтерию на национальный язык перевели! Она же не понимает, я двадцать пять лет там прожил, я таких слов не знаю. И друзья: один говорит - уезжаю в Германию, другой говорит - уезжаю в Израиль, прости. Никого не осталось. И язык. Я слушай, газету читаю - половину пойму, половину догадаюсь, но это же не финансовый документ, там подпись тюрьмой оборачивается. Уехали. Чужой город теперь. Смотри какой дом красивый. Кстати, знаешь, что Лужкову пиздец пришел?
- Пришел, похоже, ага. Шалва там его сдал по полной...
- Шалва ладно, он на Тельмана зря наехал. И говно же был этот Черкизовский рынок, а теперь все, край Лужкову. Хотя он строил, это да.
- При такой рентабельности и ты бы строил. А чем тебе Черкизон не пришелся?
- Я там был один раз по делам, у одного родственника Исмаилова, мне там чухня какая-то тележкой ногу отдавила. Не, грязь там, фу, не люблю. Я люблю когда чисто, э. Какое море было в Баку! Какие девочки были в Баку. Слушай, я дрался когда, меня когда били - я потом всегда находил того, кто кодлу собрал, и бил его, пока люди не отнимут. А потом иду по городу, гляжу он стоит, с друганами там, такое бычье страшное, а я подходил и так здоровался, как будто мы не дрались, а как это? Скажи слово?
- Соперники?
- Да! Знаешь, как это поднимает? Уважение такое и соперничество. Благородство, вот. Меня поэтому и знали все.
Я выхожу в тень под липами, иду и прямо знаю, какое море было в Баку, какие девочки. Да что там Баку, э.
- Слушай, - говорю я ему, оборачиваясь рассказать - какое солнце в Сибири, какие реки. Люди какие, э, а я там какой, ты бы видел.
Но старой красной машины нет уже, растворилась в секунду, и пустая улица плавится от зноя.
- Э, - говорю я. - Э.
Тень от меня огромная, как асфальт, и некому показать.