no subject

[yr]

Сначала пришла девочка лет двадцати двух, недооформившаяся женщина, пухленькая, глаза умные. Подвинулся, села рядом, неожиданно звонко и чисто, как комсомолка Тоня, сказала спасибо. Посидели.
Потом пришел мальчик, белобрысый жирдяй, морда жадная и упертая, вклинился своей маленькой зеленой гармошкой в танго в наушниках - играл немузыкально, расхожая какая-то фраза повторялась круг за кругом. Девочка дала ему десять рублей, мальчик принял в висящую на левом запястье черную хозяйственную сумку, не переставая гонять по кнопкам, потом сунул ее мне под нос. Я пожалел, что нечем туда плюнуть, но среагировала тетенька у окна - выщипаные брови, глубокие на вид глаза, лет шестьдесят, опрятная, достойная. Сунула мальчику еще десятку, прыщ наконец отстал, пошел дальше по вагону, настырно пиликая.
- Я этого мальчика знаю, - ровным, гладким, немного мечтательным голосом сказала девочка, ни к кому особенно не обращаясь. Глаза тетеньки потеплели, она двинула корпусом, показав: слушаю.
- Я с ним разговаривала как-то.
- Как только родители отпускают, - так же музыкально удивилась тетенька.
- Родителям не до него, а он такой самостоятельный мальчишка. Тысячу в день собирает.
Я сидел и думал: надо было купить у прыща гармошку. Зеленую перламутровую гармошку, по-доброму поебанную, нужная вещь. Я бы пришел на работу и зашел бы в отдел под "Яблочко": вот бы народ охуел. Но жирдяй небось не продал бы.
- ...а которые без стержня, те ломаются. Сколько их, чумазых, - пробилась в наушники сопереживающая юному поколению тетенька у окна.
- Да, талант же еще надо понять, в чем, - соглашалась пухлая сероглазая девочка. Челка надо лбом висела хулиганской чересполосицей, но щеки и маленький подбородок и носик были надежны и позитивны. Серые у нее глаза, серые, чуть с зеленцой, и черные прямые, врастопырочку ресницы. На коленях, я вдруг заметил, она держала Игнатия Лойолу, "Путешествие". Когда снова стало слышно, они с тетенькой и примкнувшим сухим дедком говорили о боге и провидении в раскрытии таланта и приводили в пример знакомых сварщиков. Сварщики тянулись вереницей в историческую глубь России, во времена, когда и сварщиков еще не было, теряя по дороге электроды и трансформаторы и обретая лубочные сапоги гармошкой.
Девочка, зараза такая, ни разу не сбилась с тона - ровная, гладкая, неторопливая и при этом богатая лексически речь - и такая же у тетеньки напротив, и гладкие мягкие жесты, обволакивающие собеседника. Дедок ловко ловил паузы и встревал, поскрипывая, как ритм-секция.
Ощущение было, как будто работает механизм - они точно были незнакомы до встречи, но теперь их было уже человек шесть, они вспоминали родственников, нимало не стесняясь называть их тетями и дедушкиными братьями, и у меня дочка есть, экономист, - и вовлекали в свой круг оживавших кабачков-пассажиров.
И я стал думать про то, как краснеет лицо у пухлой девочки - она как раз рассказывала про дядю-математика - когда она ебется; просто так, из хулиганских побуждений, - и как исчезает ее и так небольшая грудь, когда она ложится на спину. Девочка вдруг сбилась и отодвинулась - хотя и так между нами было сантиметров десять. И весь кружок беседовавших как-то сплотился и ощетинился.
Я продолжил. В дискуссии вдруг оформилась какая-то истеричность и неправильная слащавость одновременно. Я отключился и посмотрел вокруг.
Через проход, метрах в пяти, сидела темноволосая красотка, в крови которой не обошлось без евреев, лет тоже двадцати с небольшим (в наших электричках полно студенток, вот что), и пристально меня рассматривала - тоже заткнув уши наушниками. Я откуда-то понял, что она знает, о чем я думаю, и явно веселится.
Вышли мы на одной станции, но в переходе я ее потерял.
У нее были отличные волосы, мягкая и тонкая разом фигура, но как-то не тянуло. После увиденного в вагоне единения граждан общаться категорически не хотелось.
Пухлая с Лойолой прошла мимо, улыбнулась. Я еле слышно сказал ей:
- Нет никакого бога.
Но из-за налетевшего поезда метро она меня не услышала, так и ушла с полуулыбкой.