no subject

[yr]

Мне сегодня сварили в нашем буфете отличный кофе. Я тут ни разу такого не пил. Хотя раньше, в других местах, пивал я разные кофеи; и такой бывало. Тогда еще катькин друг этот, на всю голову больной, ходил по городу с самурайским мечом, чо вы ржоте. Ну, придется рассказывать.
У нас в газете тогда был специальный человек по экономике. Это сейчас в газетах такие все умные экономисты, а тогда вообще никаких не было, а у нас был. Толян звали. Шайба такая, как если монитор дюймов на семнадцать боком развернуть и на него обои повесить, а на обоях изобразить семь смертных грехов и ножевой шрам от угла рта до уха. Все они кстати пиздят, что в бандитской разборке этот шрам берут, а Толян тогда открывал для себя творческий метод, "новую искренность" - честно признавался, что ночью на даче упал на топор лицом, а проснулся уже профпригодным к экономике. Я тогда фотографом работал в газете и только начинал пить, поэтому ему не поверил.
Толяну в кои-то веки вместо обеспечения прохода нужных людей в администрацию нужно было кого-то попиарить, клиент "с лицом" выходил, и он главреду нашему распорядился, чтобы фотограф был. Я был, хули. Сейчас в том здании контора какая-то, а тогда гостиница была, лобби, и инструкция, чтобы я "подъехал, но не светился там у норильских, пока башку не отбили", а Толян потом с клиентом подвалит. Ну, короче, снял. Можно было и не ездить - клиент был Толяну на вид так однояйцевый близнец, в буквальном смысле; на госкомимущество садился.
То да се, в газету вернулся, проявка-печать; морду на верстку, покрутился, покурили, потрындели; у нас музыкальный еще человек был, царствие ему небесное еврейское - джазмен, весельчак, сибарит и похабник, у него стена в кабинете была, на которую он из отечественной прессы голых девок вырезал и клеил: похую ему было, что стена казенная - она вся, метров шесть от пола до потолка была вся уклеена картинками сантиметров десять на десять; самый был популярный кабинет в газете, "стена плача" назывался. Посидели у стены, решили пойти портвейн пить.
Пили втроем с коллегами, потом я ушел - и в сумерках уже встретил подругу Катьку с каким-то лохматым, на вид - хиппи-хиппи. Шинелочка не нем без знаков отличия, шерсть длинная, светлая, торба на плече, говнодавы какие-то на ногах, джинсы расписные. Покурили, еще портвейну купили, сидели, смотрели как течет великая сибирская река, как загораются в сапфирно-синей до черноты воде отражения огней того берега, холодало. Разошлись - я Катьку проводить пошел до угла их дома, а этот лохматый - на остановку автобусную, он жил с мамой где-то в ебенях. И как разошлись - он метров сто успел один по улице пройти - вдруг оттуда мат-перемат, и стоит этот иванушка, шинель распустив, а вокруг него четверо мелких волков, и в контражуре от потока машин видно: поздно, сейчас его будут пиздить.
Мы было развернулись - у Катьки материнский рефлекс ко всем лохматым - а потом смотрим, картина меняется. Потому что лохматый стоит как стоял, а четверо, черными силуэтами на фоне потока фар, бегут. Двое при этом за голову держатся, а в полуопущенной руке у лохматого - натурально, сабля, блесткая и кривая - и в свете фар тени движутся вправо, как черные такие лучи - от самого от него и от сабли.
Он нам потом ее показал: китайского дела вещь, вроде как учебная, для офицеров: в сложенном состоянии чуть изогнутая железная труба, а тряхнешь - выдвигается как антенна, и последнее звено литое, цельное, по уху страсть как больно. Победу отметили вином "Кавказ", вот уж дрянь.
Короче, наутро я проснулся у полузнакомой женщины на двадцать сантиметров выше меня ростом. А как так вышло - убей бог не помню; помню только, что работает в соседнем здании, что встретились в винном, и еще как она попросила пуговицу расстегнуть, а потом вдруг утро и до планерки полчаса, а я не знаю, где мы.
Ну да такси везде ездят. Сижу, значит, с похмелья на планерке, кофе пью. И понимаю вдруг, что мне все лучше и лучше. А напротив Костя сидит, смотрит на меня как-то нехорошо и морщится. И дух вокруг меня такой, недобрый. А мне все лучше и лучше, и уже почти я чувствую, что готов речь сказать или там Толяну в рыло сунуть, боевой такой дух во мне.
Но пока останавливает что-то. Смотрю я на Костину рожу и прямо останавливает. И даже как будто стыдно немного, потому что он, вспоминаю, за этой длинной с полгода как ухаживает. И пока я так метался - все похмелье с меня сошло, сижу трезвый как стекло, бодрый, и все на кофе удивляюсь - какой хороший кофе.
А вся планерка на меня косяка давит, потому что дух недобрый от меня, коньячный дух. И главный вдруг спрашивает: от кого так коньяком пахнет? А все молчат и на меня смотрят.
Главный спрашивает:
- Ты снимать-то можешь?
А я чо, я нормальный уже. Могу, говорю. А он говорит:
- Скажи на дворе трава, на драве блядь, ну ты понял.
А я говорю: лавировали, лавировали да не вылавировали.
А он говорит:
- Нормально. А чо от тебя коньяком так прет?
А я говорю: а я ебу? Кофе у меня с коньяком откуда-то. Но я с такси бегом, какой коньяк, спасибо кстати, кто налил.
На том и отстали.
А как вышли, Костя говорит: зайди ко мне.
Я думал, морду бить будет, захожу, а там сидит эта, и коньяка бутылка стоит, початая.
- Это, - говорит, - я тебе налил, со зла, думал, тебя главный выпиздит.
Я коньяку выпил и говорю: да хуй с ним.
А рецепт хорошего кофе с тех пор прост: главное коньяк.
Вот и сейчас - купил в буфете кофе, говно говном, налил рому в него из-под стола, из тайной емкости, выпил - и все полегче. Думаю, правда, о длинных женщинах теперь, но это ничего.
И мне ничего, и вам ничего.
Доброе утро.