no subject

[yr]

В нынешние свои годы, немолодой, но и нестарый еще, уверенный в себе, как седина, которая уверенно всходит на мятом шаре моей головы, я по-прежнему больше всего на свете люблю состояние веселого бесшабашного идиотизма. Мне кажется, настоящие русские люди - ну, например, сибирские панки - вообще без него не могут жить. Еще мне, правда, иногда кажется, что кроме сибирских панков, таких и людей-то на свете не осталось, но вы же сюда не досужие мысли мои пришли читать о национальной идее, так что хуй с ней.
Лучшее мое достижение в области веселого идиотизма, правда, относится к примерно 1984 году, я не просто так поминал вначале седину: тогда ученик третьего а класса, я переодевался вместе со всеми одноклассниками за шкафом в физкультурную форму - а школьную складывал в общую кучу на стуле у подоконника. Но когда одноклассники, с их синюшными коленками и локтями похожие на выбракованных птичницами бройлеров, покидали класс, я вдруг остро ощутил, что апрель за окном, весна, бездонная синева неба и братское тепло солнца на закрытых веках пропадут зря, вот просто к чертовой матери, коту под хвост, и большие пацаны не примут меня уже никогда в сибирские панки, если прямо сейчас я не сделаю один из самых прекрасных поступков в моей жизни.
С этой мыслью я ободранными от лазания по крышам гаражей и вытачивания пенопластовых корабликов о шершавый бетон пятиэтажки пальцами отодрал присохший к прошлогодней краске шпингалет огромного школьного окна и вскарабкался на подоконник. Весенний ветерок распахнул окно, парусом надувая штору, а я повис на раме и полетел вместе с ней в пугающее и страшное, но от этого не менее зовущее будущее.
Это были годы товарного дефицита всего, кроме морской капусты. А на подоконнике стояла спизженная кем-то из родителей одноклассников - вероятно, строителями - банка белой масляной краски. Для будущего ремонта класса. Стеклянная. Пятилитровая. И когда рама распахнулась, с банкой что-то случилось. Я не знаю. Она то ли лопнула, зажатая окном и откосом, то ли просто сползла с подоконника и опрокинулась. Белая, остро пахнущая гуща повисла в воздухе, вытянув прикольной формы щупальца, как живая - и под стеклянный скрежет осколков банки мертво шлепнулась на стул с тридцатью комплектами школьной формы.
И девочка с самыми красивыми коленками в классе и косой до попы закричала:
- Нонна Николаевна, а Жолтый!!!
А я, все еще болтаясь на раме под хлопающим парусом шторы, воспользовался мертвой тишиной, наступившей в классе, чтобы произнести речь в свою защиту. Я сказал: 
- Это не я. А ты, Полуэктова, получишь.
Милосердная память моя не знает, что было потом. 
Но вот на днях нужда заставила меня проехать в рабочий полдень по Новому Арбату. В область почему-то все еле двигалось, мы ползли в левом ряду километров пятьдесят в час, а в центр вообще ничего не ехало - печальные ряды автомобилей смотрели разными глазами фар туда, в сторону Кремля, но уже не надеялись его увидеть. Только по разделительной летела навстречу нам пара черных тонированных машин с мигалками - и они были такие живые и стремительные, как акулы в море. И тогда я въехал левыми колесами на разметку, открыл окно и вытянул руку. Просто так - ну, потрогать. Ну, может быть, схлопнуть зеркало водителю. Ну, так. Ну, просто вытянул руку. Посмотреть, что будет.
Судя по звукам, которыми взорвалась, шарахнувшись и пролетев мимо, головная машина, водитель в ней обосрался кирпичами в железную ванну. Ехавший за мной джип сел на тормоза и сменил ряд. А сам я, зыркая в зеркала - не видать ли ментовской люстры - вдруг понял, что жду подсознательно вскрика Таньки Полуэктовой:
- Нонна Николаевна, а Жолтый... - чтобы, когда господа полицейские вынут меня из машины вместе с так и не сросшейся сломанной ногой и костылями и спросят:
- Мудила, какого хуя..., - я, улыбаясь, как идиот, ответил бы им:
- Это не я...
Сибирские панки в этот момент запели бы в машине что-нибудь разухабисто-идиотическое. У них этого хватает.
И это тоже как-то тревожит меня.