no subject
May. 15th, 2014 03:05 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
yrЯ тут как-то на работу утром собирался. Жара, солнце, а как работаю я упырем, я в машину сажусь, когда дотч из школы возвращается. Бывает, что и буквально - стою у открытой двери бежевого чудовища, а она из школы идет, рюкзак наперекосяк, как будто в него краденые кирпичи в темноте пихали, и говорит: доброе утро, папка, какой-то ты мятый.
А у самой ноги в полосатых колготках, и полосы малиновые и черные и желтые, что тропическая рыба.
А тот день я проснулся рано и случилась со мной бодрость. Никто ж не новый, откроешь глаза и думаешь: нахер я вчера вторую серию подряд смотрел? Это я английский учу, смотрю кино по-ихнему, с понтом, что все понимаю. Конечно, психология, никто ж не новый, после полусотни серий все понимаешь по выражениям лиц, ты ж этих подонков лучше родни уже знаешь. Проснулся и стал я зарядку делать, раз бодрость - сопел и кувыркался и приседал даже, и как-то странно чувствовал паркетины босыми ногами. Так еще было когда мы на реке позапозатем летом жили, где гроза еще и дождь падал между сосен непрерывными веревками, и молнии херачили, будто над кронами война в прямом эфире и веревки эти синие в свете молний были чисто с десантного вертолета свешенные - ты стоишь, а они в стробоскопе разрядов - змеятся.
Я там две недели вообще босиком проходил. Так-то я брезгливый и живую ногу куда совать не стану, а там как-то можно было. Еще помню, как одолели речной обрыв, метров сорок, а на нем лес грядкой, мшаник, бурелом. И я обычно вот - а ну там змея, улитка какая, гриб трухлявый, сучок острый, хромай потом, а тут вдруг понимаю, что километров десять отшагал босой и ничего. Это, - я себе тогда сказал, - земля тебя зовет, старый ты. Тянет.
Вот и тем утром - стою босой на паркете дубовом и чувствую - вот как тогда. Может, конечно, и не тянет еще, а просто - носит меня земля. Ну, не объяснишь. Очень такое ощущение. Земное, и летящее, и свободное.
А солнце мое упырское только встало, час дня. Я думаю - дай рубашку красивую надену, на меня может две девки независимо украдкой поглядывать стали в упырне нашей, с ними всегда так, если начнут смотреть, так две и так чтобы не выбрать. А рубашку - синюю, с перламутровыми пуговицами, как у элвиса. Шасть в шкаф, а там дуда моя стоит, кларнет, лекарство от пневмонии, пять тыщ отдал за него. Черный, шершавый, и хром блестит, даром что пыльный, три месяца небось не дудел.
И провал.
Кларнет такая штука, что ее руками помнишь, не головой. Руками и сердцем еще, и позвоночником. Помню только, что стою я, играю сам себе "каким ты был, таким ты и остался", и только доиграю фразу - надо новую начать. И еще одну, недолго же. А время на часах уже половину четвертого миновало. И еще одну.
Опоздал, конечно, пиздец.
Все смотрело на меня с укоризной на работе. И абордажные крючья, и мясокрутка, и вот это еще, такого и слова в русском языке нет, но мучительное. И девки отвернулись от моей рубашки, я ее помню, снял даже и поразился - какая она некрасивая, повесил на спинку, влез - есть у меня там - в кофту с капюшоном и полдня так и ходил, сокрыт от мира.
У меня привычка есть - время от времени самому с собой разговаривать. Не вслух, а так, спросить строго: помнишь еще, мол, что ты не для упырни живешь на свете, а для себя? Для, эээ, радости. Такой вопрос, к самому себе обращенный, он шокирующее действие оказывает, если кто в полдень из дому, а в полночь дома. Навроде холодного душа и прочей незамысловатой психостимуляции. Я одного знаю, он себя за ухо дергает, чтобы слезы из глаз, сразу чувствует себя живым, у человека должно быть что-то больше него. Я думаю, у него истинное ухо, как крыло у летучей мыши. В него если завернуться, можно перезимовать в Нанте, или в Хельсинки весной ночевать.
Для, говорю, радости живешь.
И сразу - ощущение половиц под ногами, и мха пружинистого, такого, бело-зеленого, в котором таятся хрупкие трухлявые ветки, и как я у двери стою, а дотч идет и смеется надо мной, старой ящерицей, и как я на кларнете играю и остановиться не могу.
Ну и подумаешь, пиздец, опоздал.
Зато как крючьями потом работал.
Осмысленно, яростно, холодно.
Как будто отомстить кому-то за что хотел.
Так, в кофте, с работы и ушел.
А у самой ноги в полосатых колготках, и полосы малиновые и черные и желтые, что тропическая рыба.
А тот день я проснулся рано и случилась со мной бодрость. Никто ж не новый, откроешь глаза и думаешь: нахер я вчера вторую серию подряд смотрел? Это я английский учу, смотрю кино по-ихнему, с понтом, что все понимаю. Конечно, психология, никто ж не новый, после полусотни серий все понимаешь по выражениям лиц, ты ж этих подонков лучше родни уже знаешь. Проснулся и стал я зарядку делать, раз бодрость - сопел и кувыркался и приседал даже, и как-то странно чувствовал паркетины босыми ногами. Так еще было когда мы на реке позапозатем летом жили, где гроза еще и дождь падал между сосен непрерывными веревками, и молнии херачили, будто над кронами война в прямом эфире и веревки эти синие в свете молний были чисто с десантного вертолета свешенные - ты стоишь, а они в стробоскопе разрядов - змеятся.
Я там две недели вообще босиком проходил. Так-то я брезгливый и живую ногу куда совать не стану, а там как-то можно было. Еще помню, как одолели речной обрыв, метров сорок, а на нем лес грядкой, мшаник, бурелом. И я обычно вот - а ну там змея, улитка какая, гриб трухлявый, сучок острый, хромай потом, а тут вдруг понимаю, что километров десять отшагал босой и ничего. Это, - я себе тогда сказал, - земля тебя зовет, старый ты. Тянет.
Вот и тем утром - стою босой на паркете дубовом и чувствую - вот как тогда. Может, конечно, и не тянет еще, а просто - носит меня земля. Ну, не объяснишь. Очень такое ощущение. Земное, и летящее, и свободное.
А солнце мое упырское только встало, час дня. Я думаю - дай рубашку красивую надену, на меня может две девки независимо украдкой поглядывать стали в упырне нашей, с ними всегда так, если начнут смотреть, так две и так чтобы не выбрать. А рубашку - синюю, с перламутровыми пуговицами, как у элвиса. Шасть в шкаф, а там дуда моя стоит, кларнет, лекарство от пневмонии, пять тыщ отдал за него. Черный, шершавый, и хром блестит, даром что пыльный, три месяца небось не дудел.
И провал.
Кларнет такая штука, что ее руками помнишь, не головой. Руками и сердцем еще, и позвоночником. Помню только, что стою я, играю сам себе "каким ты был, таким ты и остался", и только доиграю фразу - надо новую начать. И еще одну, недолго же. А время на часах уже половину четвертого миновало. И еще одну.
Опоздал, конечно, пиздец.
Все смотрело на меня с укоризной на работе. И абордажные крючья, и мясокрутка, и вот это еще, такого и слова в русском языке нет, но мучительное. И девки отвернулись от моей рубашки, я ее помню, снял даже и поразился - какая она некрасивая, повесил на спинку, влез - есть у меня там - в кофту с капюшоном и полдня так и ходил, сокрыт от мира.
У меня привычка есть - время от времени самому с собой разговаривать. Не вслух, а так, спросить строго: помнишь еще, мол, что ты не для упырни живешь на свете, а для себя? Для, эээ, радости. Такой вопрос, к самому себе обращенный, он шокирующее действие оказывает, если кто в полдень из дому, а в полночь дома. Навроде холодного душа и прочей незамысловатой психостимуляции. Я одного знаю, он себя за ухо дергает, чтобы слезы из глаз, сразу чувствует себя живым, у человека должно быть что-то больше него. Я думаю, у него истинное ухо, как крыло у летучей мыши. В него если завернуться, можно перезимовать в Нанте, или в Хельсинки весной ночевать.
Для, говорю, радости живешь.
И сразу - ощущение половиц под ногами, и мха пружинистого, такого, бело-зеленого, в котором таятся хрупкие трухлявые ветки, и как я у двери стою, а дотч идет и смеется надо мной, старой ящерицей, и как я на кларнете играю и остановиться не могу.
Ну и подумаешь, пиздец, опоздал.
Зато как крючьями потом работал.
Осмысленно, яростно, холодно.
Как будто отомстить кому-то за что хотел.
Так, в кофте, с работы и ушел.
no subject
Date: 2014-05-15 11:00 am (UTC)