yr | (no subject)

Вот вам смешно, а я где-то с полгода тому, оказавшись в затруднительных обстоятельствах (орбитальный лифт застрял, орбитальные лифтеры были не то чтобы пьяны, но не в себе - или может правда вышел у них сложный ремонт, по ним никогда не поймешь) ночевал посредине великой русской равнины под косым дождиком. В отдалении, но периметра не нарушая, реяли аборигены, пели, как всегда, глупое и вредили по мелочи. Ну, вы на самом деле генетически все это знаете - как светятся четыре квадратика со скругленными углами за черным оврагом, как манят возможным уютом и теплом, но чем ближе подходишь, тем больше ртути видится в отблесках этого света на мокрых предметах, тем больше пахнет чесночным мышьяком, тем противнее шлепают капли по бурым листьям, а когда уже подошел и заглядываешь в окошко, пересиливая надеждой на уют знание жизни, видишь синюю, ставшую от желтого света и прожитых лет зеленоватой, краску до уровня глаз, видишь побелку выше, видишь заляпанный неаккуратной кистью выключатель об одной клавише и коричневые доски пола, зря шел.
Так вот, от скуки и от привычки себя заставлять я тогда прочел (пере-, но считайте про-, в школе я читать считайте что не умел) страшную книгу "как закалялась сталь" и очень ее рекомендую всякому юноше, обдумывающему житье. Бесприютнее и покинутее мало есть русских книг в белом свете, и таких откровенных свидетельств слабости и жалости бездумного, от энтузиазма, изнасилования действительности мало есть в нем, как если бы три калеки, боясь не совладать по одному, решили бы навалиться на Нюрку из хлебного магазина, и навалились бы, и вся кровь и жалость и любовь и разговоры, которые могли бы из этого выйти, все они там.
И главное, рассвело, протрезвело, а они так и ходят окрест, и хотят поговорить об этом - и инвалиды, и Нюрка.