no subject

[yr]

Моему журналу две весны.
И вот что я заметил: к маю истощается воображение, хочется простых и сильных ощущений, хочется забросить куда-нибудь портфель с учебниками. Хочется жить. И совсем не хочется думать.
Такие дела. А вот пока ищщо рассказ:

Сука-любовь II

Ну чо? Да ничо.
Нам было по 18, наверное.
Февраль, конечно, месяц-оторвиголова. Край одиночества, льдинка в глаз.
У него родители уехали за пару тысяч верст. Папы нет и мамы нет, дочь устроила банкет, как говорится. Хрущевская пятиэтажка, в окнах - дом напротив да кусок обрыва над большой рекой. На той стороне - горы и тайга до горизонта. Набитая снегом щетка хвойного леса и грандиозные скальные выходы, прожженные седым от снега ветром.
Неуютно было тогда на земле.
Я поселился у него под новый год, да чего там - за пару часов до нового года. Ушел из дома, хлопнув дверью: пропадите вы. Ушел в камуфляжных кедах, драной куртке и подаренных кем-то джинсах: ничего от вас не надо. Недалеко, конечно, ушел: по прямой там пара километров. Холодно было, да и некуда, а он звал как-то.
У него были две трехлитровых банки вина и не было компании. На том и сошлись. И еще на том, что мы оба равно безнадежно были влюблены в одну К. Именно что равно и безнадежно. Нам было о чем молчать.
Часто и молчали. Пили. Варили суп из оставленной его мамой суповой заправки. Она страшно была соленая, заправка эта - я с тех пор ненавижу струганую моркву. Иногда я пек пироги из какой-то дармовой капусты и запасов муки. Пироги были вкусные и рассыпчатые, честно. Их все время норовил сожрать Бурлюк, заходивший мучить гитару, и одна крупная девушка, влюбленная в моего лучшего друга и ночевавшая, когда у друга было нельзя.
Днем всегда были закрыты шторы.
Из музыки мы питались "Нирваной", БГ и какими-то городскими коротковолновыми радиостанциями, да порой еще Бурлюк приходил, пел. Я тоже пел, когда мне не слишком часто намекали, что у меня нет слуха и голоса.
Однажды у нас кончился чай, и деньги тоже кончились, и гости не приносили ничего, и простыли оба - мы две недели пили заваренный в чайнике шиповник. Шиповника был мешок. Его я тоже ненавижу.
К нему приходила одна. Звали ее Н., конечно. Одна Н. Хорошая. Быстроглазая девушка с изумительной фигурой и вьющимися волосами. Ровные зубы с жемчужным каким-то блеском, особенно когда она смеялась. Она часто смеялась - войдя с мороза, румянец на щеках, наполняла безысходность его норы смыслом, весельем и искрами какого-то волшебства. Мы рассказывали ей байки и жаловались, кто у кого украл еду, а она хохотала и целовалась с ним тайком и не тайком: ей прощалось нарушение всех и всяческих норм приличия. А в общежитии двух холостяков, как у нас, приличий на самом деле - вагон.
Он не любил ее.
Он пользовался ей, а мне всегда было чуть стыдно: дурацкий расклад, и ты посвящен, но чувствуешь, что есть вещи, о которых лучше вслух не.
А она его - наверное, любила.
Через год она родила от него сына: такого же большеглазого и большеголового малыша с зеленым и загадочным взглядом на жизнь. И до сих пор живет в соседнем доме и гуляет по уложенным бетонными плитками тропинкам микрорайона, и сын ловит в траве стрекоз.
А он?
Он бросил ее довольно скоро: на кого променял - не понять "ни мышу, ни камышу, ни тибе, ни мине"... Стал мельче и капризней, как избалованный ребенок. Был кошачий месяц март, ветер принес наконец запах талой воды. Он привел в дом двух полоумных женщин, загонявшихся по психологии, и примкнувшую к ним мою просто подругу. Они галдели и красили кирпичи гуашью. Я устал от этого гонева и ушел.
По-моему, он был рад.

На позапозапрошлое рождество он прислал мне мыло.
В мыле была фотография хуя.
Я не ответил.

Comments

[marina2402.livejournal.com]

ну, не знаю, не знаю

[rena-ta.livejournal.com]

кого в этой истории стоит пожалеть - так только паренька этого с фотографиями.

все остальные, кажется, в полном порядке, а одному даже посчастливилось родиться.