no subject

Бывают такие утра, как лампочка индикации в старых приборах - потемневшее от испарений вольфрама стекло, черноватое зеркало, а в нем тлеет тоненькая нитка, тонкая желтая нитка буквой v - вершина ее натянута на промежуточную опору из проволочки, а свет ее одинок и покинут. Приятно осознавать, что метафора эта, темная и нелепая, погибнет через несколько лет - она временна, как все в этом лучшем из миров; но когда ты знаешь не только, что погибнет (умирает аппаратура, и красная точка светодиода над надписью standby светится уже совсем не так) - но погибнет в известный тебе срок - в этом есть что-то от вечности. "Как учили, портил я форму, чтобы избежать совершенства", что-то про смирение и покорность судьбе; когда я вырасту, я буду ходить, одинокий, вдоль полосы прибоя где-нибудь в Анивской бухте, поднимая выброшенный морем мусор и ища в нем привета от старых друзей или давних любимых. А пока я исследую френдленту, которая никогда не знаешь что подкинет тебе - вчера мое море вынесло прекрасную фразу: все неверно, кроме того, что происходит. Я ношу ее в кулаке, как сокровище.
Долго прожившие в декомпенсации диабетики становятся похожи на мороженые огурцы. На застарелые синяки, где не поймешь, когда закончится густой фиолет застывшей в сосудах крови - и начнется желтизна отравленной собственными продуктами плоти. Старые диабетики, добрые (хотя на самом деле неагрессивные), как дети-дауны, стоят понуро в очереди за овсяной кашей на воде в эндокринном отделении городской больницы. Пожалуй, один из самых страшных моих кошмаров. Утро, серое, как закоптелая лампочка, светит в окно, и я чувствую, как медленно и неохотно просачивается сквозь меня моя тухлая кровь.
Я включаю компьютер, втыкаюсь в сеть - все ли спокойно? - потом отключаю все мессенджеры, сую под подушку телефон, включаю воду, наполняя ванну, иду курить, непослушными спросонок пальцами выковыривая сигарету из пачки: это одна из немногих вещей, которые я позволяю себе делать плохо. Я знаю, что пока еще могу сосредоточиться, унять неуверенное дрожание бессильных ото сна, оголодавших рук - но добровольно выдыхаю, выдыхаю, тыкаюсь слепо в пачку, мну крышку, вбиваю пальцы в мягкую плотность сигарет, и зацепив одну, роняю пачку на пол, ай, наплевать. Если хотите, я так заглядываю в будущее, в свой персональный ад, где я ничего не смогу сделать хорошо; где пузырятся на коленях треники и крупинки крахмала из картофельного супа желтой полоской застыли на вялом влажном подбородке.
Ужас еще в том, что в больницах вставляют в окна какое-то особенно синее, сумеречное небо - и в глазах, повернутых к окну, ты неизбежно читаешь это, последнее: гаснущий свет и такую покинутость, о. Налилась ванна.
Ненавижу душ. Нет, не так. Ненавижу душ с недосыпа - а я спал сегодня часов шесть, как обычно; но тело знает, что ему мало. И я укладываю себя в горячую, очень горячую ванну. Волны дрожи ходят по мне, как красная и белая армии, после балконной судороги тепло никак не возьмет верха. Я читаю женскую прозу, высунув из горячей воды одну руку с книжкой; я мою башку, забыв об осторожности - какой-то голливудский пидор, затесавшийся в химики, намешал в него ментола, и глаза мои обретают красные ободки воспаленных век; я похож на BMW 745 в сумерках со включенными габаритами; красно-оранжевое свечение вокруг фар.
А потом я выезжаю из ванны, прогретый и гладкий; я включаю обратно все мессенджеры и достаю из-под подушки телефон; у меня куча дел сегодня. Кровь, разойдясь, моет меня изнутри. Влажную поверхность подслеповатых глаз будущего с отражающимся в них больничным окном заволакивает покрывалами век. До завтра, говорит мой персональный ад. Не дождешься, отвечаю я. Доброе утро. Доброе ебаное утро.

no subject

Я вот сейчас сидел, ел грибной суп, который в Саду подают в выгрызенной круглой булке, и вспомнил вдруг, глядя на газон: детский сад мой был за зеленым забором. Заднюю границу его составляли сортировочные пути станции Злобино - и когда воспиталка засыпала над книжкой в сончас, мы становились изрядной проблемой для местных железнодорожников, утекая через приоткрытое окно смотреть на паровозы. Но чаще, когда воспиталка засыпала над книжкой, мы занимались совсем другими вещами.
Справа от меня спала Ленка, тонкая темноволосая девочка неимоверной красоты. С ней мы доброжелательно показывали друг другу, у кого что есть; стоит ли говорить, что у детей в детсадовских койках есть не так много интересного? Считалось, что мы с Ленкой спим как бы вместе; подразумевалось, что мы поженимся.
Слева спала Маринка - но спала не очень всерьез, видно - чутко, и однажды вторглась в наши с Ленкой игры, выторговав участие за молчание. С тех пор я стал спать "с Ленкой и Маринкой".
Маринка была отважна и решительна, но засыпал я, уперевшись взглядом в затылок Ленки. Ленка была красива и послушна, но шалить мы ходили с Маринкой.
В этом посте нет ни слова о морали и нравственности; но есть понимание, что мои проблемы с женщинами начались как-то очень давно.
Так что я ничему не удивляюсь.
Вот разве только тому, как они в кафе выгрызают эти круглые булки для того, чтобы налить в них суп? И еще - должен ли я был жениться на Маринке?
И еще - зачем мы живем, если раньше было проще?