no subject

Лампа высунула желтый луч на балкон, ночь теплая и чуть душная, и я думаю: как же так вышло, как же так вышло, как же так? Они говорят - все мои проблемы оттого, что я слишком много думаю, а я сижу, затылком вжимаясь в перекладины балконного ограждения и тихо смеюсь внутри незлым сухим смехом: я вообще не думаю, я понял, я понял, я вообще не думаю - не нужно думать, нужно только делать, и эта штука внутри - она сама все знает, что нужно, а что нет.
Еще я думаю - как лестно, когда дети похожи на родителей, а? А я столько лет думал о том, как я похож на свою маму, я столько лет боялся стать похожим на свою маму, я не заметил, я не знаю, когда это случилось: когда я стал похожим на своего папу; он же несчастный человек, у него же внутри вот это недоделанное "как у меня", и я не заметил, как это случилось, когда это случилось. Я поднимаю лицо к небу и говорю: пусть она не будет, пусть она не будет похожа на меня, пусть у нее будет своя дорога, свои, непонятные мне проблемы, пусть она наступает на свои личные грабли - и мне только и останется - лечить сбитые коленки, обнимать и говорить: я тебя так люблю. И чтобы у нее была своя вот эта внутренняя штука, и ничего кроме этой штуки, пусть ей сразу не на что будет опереться, кроме вот этого внутреннего знания: это я сделаю, а это нет. Больше ведь ничего не нужно, все остальное мешает только, отвлекает только; за все остальное можно кого-то обвинить. Только за "я сделаю так" обвинить некого; легко жить, когда не можешь по-другому.
Здравствуй, я. Знаешь, счастье - это "я тебя так люблю". Ни за что. Без условий. Так.
Лампа высунула желтый луч на балкон. Ночь. В небе летит самолет. Внизу, во дворе, двое вяло пинают третьего по ребрам, уговаривая незло: вставай, сука. А он мычит - и не встает.
Большой такой - как жизнь.
Я ее так люблю.

no subject

А Тополиная Моль сказала:
- Это у тебя газ горит?
- Ага, - сказал я.
- Красиво.
- Красиво. Ты только близко не подлетай, опасно. Ты будешь умирать.
- Ты тоже, - сказала Тополиная Моль, вспыхнула и упала в кастрюлю с закипающей водой. Била крыльями, но недолго. Я высыпал туда же рис.
Виски на два пальца в один стакан, колу в другой. В духовке доходит кусок свинины, запеченной в сыре и помидорах. Я подумал вдруг - когда я резал помидоры, мои руки не дрожали.
- Но за все ошибки приходится платить - сказал я трупу Тополиной Моли.
- За все, - согласился кто-то еще, кто-то, кого Не Было, но кто Ощущался.
- Ну и хули, - спросил я.
- А я знаю? - ответил он.
- Посмотрим.
- Посмотрите, - дохнуло в затылок: - Кто-то учится. Кто-то плавает в кастрюле.
- Да понял, понял, - отмахнулся я, но поздно - он уже куда-то делся.
Виски свернулся на языке скользким шариком, неуловимый, убегающий вкус расплылся спиртовым ожогом.
- Собутыльника бы? - сказал я вечереющему небу.
- И что бы ты мог ему сказать? - спросило небо.
- Ничего. В этически неоднозначных ситуациях лучше молчать, ты же знаешь. Этически неоднозначные ситуации - это такая вещь, что что ни скажи - соврешь. Но я мог бы сидеть и слушать.
- Так сиди и слушай, - сказало небо и высунуло звездочку.
И я стал сидеть и слушать.