no subject

Утром чувствовал: не встану, но и лежать больше не могу - веничкина тошнота поселилась внутри, не давая встать, лежа же нутро полнилось мучительной, но несильной, но оттого еще более мучительной ломотой во всем теле и легкой, ангельской болью в пустой, как воздушный шарик, голове. Там скреблось что-то одинокое - в поисках завалящей мыслишки, захудалого впечатления, но натыкалось только на легкую, ангельскую боль и веничкину тошноту чрезвычайно метафизического свойства, когда тошнит, да никак не стошнит. В хлам разрегулированный организм отказывался все. Так и говорил:
- Отказываюсь все.
Тогда я разбудил дотч, и мы пошли в гости.
Потом я помню плохо. Помню, что пользуясь сибирским гостеприимством, приобрел из хозяйской аптечки какой-то ядерный назальный спрей, что-то вроде спирта на кокаине, от которого ко мне вернулся на мгновение нюх и в голову, заполненную парами спирта и кокаина, просочился явственный запах серы и окалины, и кто-то прямо из этого запаха протянул мне свиток, дарующий полномочия говорить гордо и богохульно. И я сказал:
- Как страшно жить. Ты видела это поколение 50-х, они сейчас собрались на пенсию? Мы же видели их двадцати-, тридатилетними, гордыми и наглыми. Это пиздец, дача, тяпка, диван. И знаешь, что страшно? Что если они продают себя за эту хуету, может быть в ней что-то есть.
Потом я сказал:
- А-а-аааы.
От отчаяния и просто очень уж тошнило.
И мы стали разговаривать о том, может ли старость быть величавой, и сексуальной, и харизматичной. Чистой и опрятной. И конечно, разошлись по всем вопросам.
Все это время дотч с двумя хозяйскими пацанами дрались подушками.
Потом мы сошлись на бутербродах с сыром и кофе, дотч изобразила кота с бабочкой на носу (хорошего), а пацаны изобразили мир. Бутерброды с сыром привели нас к тому, что продажа чужой души равна продаже своей и торгануть чужой, сохранив свою, не бывает. И что если ты вечно делаешь всю общую работу - так это потому что ты меньше не можешь, а не потому, что тебя наебали. И что хуй с ними со всеми, мир принадлежит одиночкам.
Тут мы с дотчем почувствовали себя очень одиночками и ушли из гостей стремительно и свободно. Ну, как ушли бы люди будущего - не обидно, а просто свобода у нас такая.
И всю дорогу я думал о том, почему у этой свободы есть привкус вины.
А дотч думала о подарках. Так и сказала, вылезая из автобуса:
- Скорей бы зима, есть вопросы к Деду Морозу.
Вне автобуса тихая улица Горького, пересекающая шумные улицы Маркса, Мира и Ленина, была полна июлем и полдневной жарой уютного уездного города.
Сердце стукнуло неровно и больно, пробормотало "люблю" и снова пошло. И боль, и тошнота - и гул крови в ушах, и дотч сказала:
- У тебя футболка вся промокла.
А я сказал:
- Ага.